— Литература... — протянул Петька Сидоров, рыжий пацан с первой парты, на чьем лбу, казалось, было написано «главный смутьян». — Это про то, как одни дяди писали, а другие дяди потом в ГУЛАГ ехали?

В классе повисла тишина. Я поперхнулась воздухом. — Эээ... Нет, Сидоров. Это про красоту русского слова, про великие чувства, про... В общем, открываем учебники. Страница сорок пять. Александр Сергеевич Пушкин.

Я повернулась к доске, чтобы написать тему урока. Взяла мел. Мел был мягким, как масло.

Когда я повернулась обратно к классу, Петька Сидоров сидел не за партой. Парта Сидорова — старая, дубовая, с пятнами от чернил — парила в воздухе, примерно в полуметре над полом. Сам Сидоров восседал на ней, как султан на ковре-самолете, и с невозмутимым видом грыз карандаш.

— Сидоров! — мой голос сорвался на фальцет. — Поставь парту на место!

— А я не могу, Елена Петровна, — Петька пожал плечами. — Она сама. Как вы про Пушкина сказали, так она и взлетела. Видно, Пушкин — это про полет мысли.

Остальные дети зашушукались. На третьей парте у Маши Петровой учебник вдруг раскрылся сам собой, и со страниц вылетел крошечный, размером с муху, Пегас, который начал наматывать круги вокруг лампочки.

— Та-ак, — я глубоко вздохнула, вспоминая Кузьмича и его «магия — это технология». — Значит так, 5-й «Б». Гравитация — это не роскошь, а средство передвижения по школе. Сидоров, если ты сейчас же не приземлишь свое транспортное средство, я вызову... — я лихорадочно соображала, кем их напугать. Директором? Хрустальным зубом? — Я вызову домового из учительской! У него от летающих парт изжога, он придет и съест все твои тетради. Вместе с обложками.

Сидоров побледнел. Видимо, авторитет домового в АХО был непререкаем. Парта со скрипом начала опускаться.