Усмешка.

— Ну, о Феррейра говорить рано, слишком рано. Как и о Фрейе. Но главное, ты понял — кем можешь стать. Вопрос свелся лишь, готов ли ты платить свою цену, делать свою ставку? И что ответишь мне сейчас, сидя в этом кабинете? — ее лицо вновь расплылось в улыбке. Которую я ей вернул.

— Учитывая, что это был далеко не последний риск, не последняя ставка? Готов, ваше величество. Вы же видели.

— Да, видела. — Она удовлетворенно кивнула. — И ты правильно понял, это было лишь самое начало. Скажу больше, этот риск будет с тобою всегда, особенно после окончания обучения. То, что происходит сейчас… — Она махнула рукой.

— Вы ведь тоже делали ставку? — Я почувствовал, что окончательно расслабился, и разговариваю не с королевой, а… С хозяйкой мелкой фирмы, в которой работаю разносчиком пиццы. Что мы на равных, просто она тяжеловесней в силу возраста и опыта. Я достиг высоты, о которой мечтал, прошел пропасть, отделяющую меня-обыкновенного от меня-теперешнего. Даже не приняв присягу, я уже стал телохранителем ее величества, и дороги назад нет именно отсюда, с этого момента, от этой точки отсчета. Я<i>ее</i> человек, поэтому она позволяет себе сидеть и трепаться на равных. И знаете, это непередаваемое ощущение!

— Я тоже делала ставку, — согласилась она. — И рисковала многим, очень многим. — Ее лицо приняло задумчивое выражение, по нему пробежали морщинки. — Ты даже не представляешь, чем, Хуан. Но у меня свой приз, своя цель, и считаю, она того стоит.

И лучезарная искрометная улыбка, как итог монолога.

— Ещё есть вопросы?

— Что будет с «сорок четвертыми»? — скорее по необходимости спросил я, примерно представляя, что она ответит.

Действительно, так и есть.

— Их должны были «расстрелять», ибо вина их признана единогласно всем Советом. Однако, девочки Елены получили тайный приказ стрелять по плите поверх их голов. Это был крайний вариант, резервный, на случай, если ты не выйдешь или вернешься домой. После этого ее помощница зачитала бы всем мой указ о помиловании. Извини, подтвердить ничего не могу, бумаги остались у помощницы Елены внизу.

— Что вы, ваше величество! — воскликнул я, взмахнув руками. — Я и думать не смею, что вы можете соврать!

— Это хорошо. — По ее губам пробежала ядовитая ухмылочка. — Но с другой стороны не очень. Потому, что верить нельзя никому. Особенно мне. Надеюсь, этот закон жизни ты знаешь?

— Знаю, — улыбнулся я. — И никому не верю. Но сейчас не тот случай, неправда ли? А девочки… Все-таки стрелять в них было обяза…?

— Если бы кто-то из них обделался в момент выстрела — это были бы их и только их проблемы, — перебила она. — А за потрепанные нервы пусть говорят «спасибо» себе. Их никто не заставлял шкодить. Пусть радуются, что с ними поступили так, можно было бы обойтись и круче.