Ну, наконец-то! Хоть какое-то просветление. И в мозгах, и в глазах заодно.
Стоп.
Я что, снова могу видеть?!
И правда: могу. Надо же… как приятно обнаружить, что я не слепая.
Облегченно переведя дух, я очень медленно и постепенно снова осознала себя цельной. Не разобранной на отдельные винтики, не развалившейся на жалкие атомы, не раздробленной, не испепеленной в прах. А почти что целой. Почти невредимой. И почти соображающей. Правда, почему-то сидящей на коленях на груде какого-то колючего хлама, прижимающей ладони к саднящему до отвращения лицу, измотанной и… живой?!
Ошарашенно вздрогнув и поспешно отняв от лица руки, я в шоке уставилась на исцарапанные в кровь ладони, которых никак не могло быть у Тени. Неверяще оглядела разорванные перчатки, которые словно через мясорубку пропустили; машинально стряхнула с себя обрывки ткани. Довольно долго рассматривала знакомый до боли шестилистник на левой ладони, но потом все-таки осознала, что не сплю, и медленно, как в бреду, подняла голову.
Аллар милосердный…
От некогда зеленеющей Степи не осталось ничего – только голые скалы, обнажившаяся до камней пустая, безжизненная земля; глубокие рытвины; холодные лужи расплавленного песка; оплывшие горы Невирона и… пепел. Повсюду клочьями витал густой серый пепел, медленно кружащийся под черными небесами и толстым слоем покрывший все видимое пространство. Ни травинки тут больше не осталось. Ни одной живой души. Ни ручейка, ни бабочки, ни зверя, ни птицы. Вообще ничего, кроме выжженной дотла пустыни и этого едкого, отвратительно липкого пепла, постепенно оседающего на моих пыльных плечах.
Ненадолго впав в ступор, я с трудом смогла различить, что сижу на голой земле. С изрядным опозданием поняла, что действительно еще жива и как-то странно чувствую свое одеревеневшее тело, из которого, казалось, разом вынули все кости. Руки нещадно саднило, коленки зверски болели и медленно раскрашивали вдрызг изодранные о камни штаны вызывающе яркими, синими разводами. Такие же разводы неумолимо расплывались у меня на груди и спине, щедро покрывали лицо, будто оно недавно попало под шрапнель. Подо мной обнаружилось покореженное седло; обугленная конская сбруя, четыре ржавых подковы… собственно, вот и все, что осталось от бедного вороного, который безропотно принял на себя предназначенный мне удар.
Проклятье.
Жалко коня, бесспорно. Свой был, обученный и почти родной. Видно, за него-то мне и было сейчас больно. Вернее, не только за него одного. Но надеяться на то, что Змей кого-то пощадит, было глупо. А сокрушаться об одном… вернее, о четырех отличных скакунах, когда вокруг творятся вещи пострашнее, глупо тем более.