Очнулась я от того, что кто-то очень настойчиво пытался залить мне в рот отвар, пахнущий болотом и старой крысой.
— Пей, касатушка, пей, — причитал дребезжащий голос прямо над ухом. — От этого зелья любая хворь как рукой снимет!
Я чихнула, расплескав половину содержимого деревянной кружки на свою же грудь, и с ужасом уставилась на склонившуюся надо мной старуху.
Лицо у нее было доброе, морщинистое, а глаза — цвета выцветшей синевы — смотрели с такой трогательной заботой, что я на секунду даже засомневалась, не приснился ли мне этот кошмар.
Кошмар про то, что я, Марфа Ковалева, тридцатилетний московский филолог и по совместительству заядлая любительница исторических реконструкций, внезапно стала другой Марфой. Марфой Всеславовной, дочерью разорившегося боярина, которую сосватали за самого князя Белогорского, Ярослава Мстиславича.
В голове пульсировала боль, во рту стоял привкус горечи, а в груди разрасталась ледяная пустота. Чужая боль. Чужая жизнь.
— Отравили, болезную, — прошептала старуха, оглядываясь на резную дверь. — Ой, отравили, Марфуша. Вся знать шепчется. А князь-то наш, Ярослав-батюшка… — она понизила голос до едва слышного шипения, — на тебя волком смотрит. Беда, говорят, на пороге.
Я попыталась сесть. Тело слушалось плохо, будто ватное. Сорочка на мне была расшита диковинными узорами, тяжелая, влажная от пота.
Вокруг — высокие стены терема, расписанные дивными птицами и цветами, пахнет деревом и сушеными травами. В окно, затянутое бычьим пузырем, пробивался мутный утренний свет. Все слишком реально для бреда. Слишком.
— Какая еще война? — хрипло спросила я, удивляясь собственному голосу — мягкому, молодому, с певучей «а».
Старуха — кажется, ее звали Матреной — всплеснула руками.
— Война, касатка! Змей Горыныч, окаянный, на столицу прет! Два дня назад гонец прискакал, весь в саже, коня загнал. Говорят, тьма-тьмущая воинства у него, крылья небо закрывают, огнем все палит! Князь наш вчера совет держал с воеводами, из комнаты гневный вышел — стекла дребезжали. А тут еще ты… хворь твоя не вовремя.
Она заботливо поправила подушку, и я вздрогнула от прикосновения ее холодных, сухих пальцев.
Информация поступала хаотично, но разум, привыкший систематизировать, цеплялся за детали. Славянское княжество. Девушка-невеста. Отравление. Змей Горыныч.
Типичный набор для очередного любовно-приключенческого романа. Только вот я в этом романе не читатель, а главная героиня, и умирать мне категорически не хотелось.
— Сон мне приснился, — вдруг брякнула я, сама не зная зачем. Наверное, чтобы проверить, не сошла ли я с ума окончательно. — Странный сон. Голос сказал…