— Прятаться не обязательно, — говорю. — Иногда бывает, что надо поплакать, это полезно.

— Уже взрослый, чтобы плакать! — сдавленно отвечает Кир откуда-то из-под мышки.

— Неправда, — спокойно сообщает Азамат. — Я тоже иногда плачу. И скажу тебе по секрету, даже Старейшина Унгуц пару раз при мне пускал слезу, а он старший в столичном Совете. Возраст тут совершенно ни при чем.

— Ты-ы⁈ — Кир так удивляется, что поворачивается к Азамату лицом, оно у него совсем мокрое и красное.

— Ну да, — кивает Азамат. — Когда случается что-нибудь очень плохое или очень хорошее или когда песню красивую слушаю. Так что у тебя-то за горе?

Кир явно собирается ответить, но, видимо, это вызывает новую волну эмоций, и он снова всхлипывает и закусывает губу.

— Ладно, ладно. — Азамат похлопывает его по спине. — Пойдем, я тебе гармарры заварю.

И несет его в комнату. Я оглядываюсь в поисках Филина. Тот спокойненько сидит под стеной и никуда не рвется. Я показываю ему на дверь, но он встает и уходит вслед за Азаматом. Видать, нарочно меня привел к Киру, чтоб утешила. Ну хотя бы пес у мальчишки умный. Иду в кухню и приземляюсь на диван рядом с Киром, глажу его по голове, пока Азамат гремит чайниками. Наконец ребенок закачан успокоительным, и в его движениях появляется характерная вялость. Азамат садится по другую сторону от него, а Филин ложится у ног.

— Ну расскажи нам теперь, — прошу, — что тебя так расстроило.

— Не расстроило, — мотает головой Кир. — Просто так странно… Ты хочешь меня учить, — он косится на Азамата, — как настоящих детей учат. Я думал, ты меня забираешь, чтобы убить. И вчера так думал, и сегодня. — У него по щекам снова начинают течь слезы. — И одежду купили, чтобы я вам поверил, а я не верил, потому что богатый человек может кому угодно что угодно купить, даже если не понадобится. А оказывается, ты правду говорил, потому что, кого убить хотят, с тем не занимаются и не разговаривают, чтоб не привязаться и не пожалеть. Я знаю, мать на меня и не смотрела никогда и ни разу не спросила ни о чем, и другие… — Он всхлипывает, я еле могу разобрать, что он тараторит. — Я видел, как других убивали в лесу, им иногда и одежду дарили, и игрушки, но не учили ничему, не разговаривали, а одна женщина дочку свою убить хотела, а та ей говорит: мама, ты красивая, и они разговорились, а потом эта женщина Гхану говорит, я не могу ее убить, она человек… Когда понимают, что ты человек, убить не могут…

Азамат притягивает его к себе, потому что сквозь рыдания уже ничего не разобрать, и ребенок плачет, уткнувшись носом в отцовскую рубашку, а я держу его за руку и глажу по плечу, чтобы напомнить и о своем существовании.