В старинной саамской легенде способностью становиться медведями обладают и отец, и мать двух мальчиков. Иногда отец отлучается из дома на долгое время, возвращаясь таким же, как был, но не желает отвечать на вопрос, где так долго пропадал. В одно из его исчезновений мать не находит сил ожидать возвращения супруга и идёт разыскивать его сама, а, найдя по следам, обнаруживает в берлоге огромного медведя, говорящего голосом её мужа, и получает от него такой же страшный магический дар. Их сыновья, напуганные потерей и матери тоже, ищут родителей по всему лесу. Встретив огромного медведя, они решают, что именно он и убил их маму и папу. Когда они стреляют в чудовищного зверя, он падает замертво и тут же превращается в их отца. Со смертью мужа с женщины спадает животное обличие, и плачущие дети видят идущую к ним маму. Только одна нога у неё – медвежья лапа. Кусочек звериной шкуры так и пристал к ней навсегда.

Т. Киттельсен. Белый медведь король Валемон. 1912

По другим быличкам, так просто манбьёрна не убьёшь. Против него действенны только пули, изготовленные из чистого серебра. В некоторых местах верили, что медведя можно лишить всех сил, пристально глядя ему в глаза; некоторые говорили, что помочь утихомирить медвежью ярость могут ласковые уговоры. Медведи, по крестьянским поверьям, не выносят шума и крика – поэтому отпугнуть от себя ужасного лесного хозяина можно, изо всех сил дуя в козлиный рог.

Часто в волшебной сказке медведь предстаёт добродушным, неповоротливым и благожелательным к человеку, в предании волшебник, умеющий менять обличие на звериное по своей воле, – хранитель священного знания, а в быличке человек, оборачивающийся медведем или волком, либо страшен и яростен, либо очень несчастен.

Все эти истории воплощают очень важное для архаического сознания представление – о том, что всё на свете способно перетекать из одной формы в другую, а в одном и том же теле могут обитать разные существа. Почему же так различается отношение к превращениям? Разгадка – в том, какие перемены происходят в мировосприятии людей. Чем больше укрепляется в человеческом сознании представление об индивидуальности, о неповторимости человеческой души, тем меньше кажется оборотничество благом, тем сильнее страх, который оно вызывает. Волк древней сказки говорит человеческим голосом, не теряя собственной сущности; волшебник принимает вид птицы или зверя, оставаясь собой. Оборотень же в быличке – не человек, не зверь и даже не демон. Повинуясь своей жажде крови или будучи обращён в чудовище вражеской магией, он становится зверем и отныне обречён скитаться без приюта, живя одной-единственной надеждой – когда-нибудь обрести окончательную форму, стать до конца животным или до конца человеком. Вот потому-то такой тоской и страхом наполнены более поздние истории о варульвах и манбьёрнах, и редко когда они заканчиваются хорошо.