Мне все-таки хотелось разобраться, во что именно старик себя превратил. Однако, потратив на него большую часть дня, я так и не понял, как его уничтожить. Что бы я ни делал, он раз за разом упорно воскресал… вернее, пытался воскресать. К счастью, безуспешно. Никакие средства не помогли мне избавиться от него окончательно: к моему великому сожалению, огонь, даже магический, его совсем не брал. Заморозка тоже не возымела эффекта. Физическое устранение я попробовал еще раньше. Но даже если я бросал кость в кислоту, она не растворялась в ней полностью. Мельчайшие пылинки… крошечные, практически невидимые глазу частички все равно каким-то образом умудрялись уцелеть. Поэтому как только кислота сливалась в другую емкость, эти пылинки оживали и начинали активно взаимодействовать.

Само собой, проклятие я тоже неоднократно пытался из них вытянуть, но и тут потерпел неудачу. Проклятие, как и раньше, уходило, но всегда лишь на время, а потом снова возвращалось и начинало просачиваться наружу.

К сожалению, в записях старика на этот счет ничего толком не говорилось. Быть может, я даже не все нашел и какие-то из них безвозвратно сгорели в устроенном мроном пожаре. Однако насчет темного алтаря и проводимых на нем ритуалов я оказался прав. И в конечном итоге пришел к выводу, что Гнор не просто себя проклял — каждая его кость с некоторых пор являлась этаким мостиком, своеобразным порталом и одновременно неотъемлемой частью царства теней. Более того, непрерывно черпала оттуда силу, поэтому-то я и не смог их уничтожить.

Это означало только одно — бесполезно пытаться похоронить Гнора в гробу, закопать на обычном кладбище, распилить на части и при этом думать, что он никогда не вернется.

Вернется. Через год или столетие, но все же соберет себя по кускам, где бы они ни находились, и вот тогда у нас снова возникнут проблемы.

Сам процесс сборки я тоже имел возможность наблюдать в деталях. Причем тем же днем, только ближе к вечеру, когда мои гончие все-таки вернулись и Кость от радости принялась скакать вокруг стола и бодать меня костлявой башкой. При этом во рту у нее так и сидела экспериментальная крыса, которая за последние трое суток такого страху натерпелась, что, судя по ее ошалелому виду, находилась на грани обморока.

Тем не менее, когда гончая, забывшись, попыталась цапнуть меня зубами за рукав, крыса на удивление быстро сориентировалась и, решив, что вот он, шанс, твердо вознамерилась сбежать. Каким-то чудом протиснувшись между зубами (отощала, бедняга, на голодном пайке), она прыгнула сперва на меня, потом на стол… и надо же было такому случиться, что одной лапой бедняжка угодила прямо в ту костяную пыль, которая сохранилась после последнего эксперимента!