Древомир проснулся ближе к обеду и обнаружил чистую горницу, натопленную печь и котелок с кашей на плите.

— О, — крякнул мастер, обведя горницу взглядом. — А ничего так. Жить можно.

— Можно, — согласился я, закидывая в печь полешко. — Если ремонт сделать.

— Ну это дело времени. Сделаем потихоньку, — философски заметил Древомир, усаживаясь за стол. — А чё, жрать нечего что ль?

— Если ты ничего не готовил с вечера, то да, нечего. — Ответил я пытаясь соскоблить ножом плесень въевшуюся в оконную раму.

— Бабу тебе Ярый надо. О то так с голодухи и подохнем. — Вздохнул дед.

— Да и тебе бы не помешала. — Усмехнулся я помня свой разговор с Пелагеей.

— А мне на кой? Я вольная птица. Где летаю, там и гажу. Хе-хе. — Рассмеялся старик пригладив бороду, а после пошел варить кашу.

Пока старик возился с готовкой я вылез на крышу и проверил конёк. В паре мест водосток прохудился и талая вода наверняка заливала чердак по весне. Заделал щели обрезками бересты и промазал смолой, которую нашёл в амбаре в берестяном туеске. Микула, при всех его грехах, был мужик хозяйственный и запасливый, хотя это могло быть следствием вороватости.

Я спустился с крыши уже в сумерках. Руки гудели, спина ныла, а обрубки пальцев под повязкой пульсировали надоедливой болью, которая за день стала привычным фоном. Тупая и постоянная, но терпимая, если на неё не обращать внимания.

Древомир к тому времени натаскал воды из колодца, протопил печь на совесть и даже перемыл всю посуду которая стояла в серванте. Я сел за стол, а старик накормил меня пресной кашей, сказал мол соли в доме не нашел, а в свой идти поленился.

Впервые за последние недели я выдохнул почувствовав что никуда не надо бежать. Не нужно точить топор и выставлять караулы. Микула обуглился до костей, приказчик увёз родню старосты, а деревня выбрала меня головой и наконец то наступил мир.

Пока я ел Древомир завалился спать в спальне которая раньше принадлежала старосте. Странный выбор, ведь там совсем недавно валялся труп внука Микулы, но судя по всему деда это не пугало. Через минуту из-за стенки раздался раскатистый храп, к которому я уже успел привыкнуть.

Я остался один у печи. Огонь потрескивал за заслонкой, по стенам горницы плясали рыжие отблески, а в углах залегли густые тени. Тихий зимний вечер, каких на моей памяти не случалось с тех пор как я очнулся в этом теле.

Я подвинул лавку поближе к огню, сел и уставился на угли сквозь щель в заслонке. Оранжевые искры перемигивались в глубине печи, поленья оседали с тихим шорохом, и от этого нехитрого зрелища мысли сами собой потекли назад, в прошлую жизнь.