Женщина принялась поднимать с пола одежду, аккуратно складывать ее на стул.

— Вы уж извините, что беспокою, но там к вам Ванька инородец пришел. Очень уж просится. Дело, говорит, срочное.

Я продолжал молчать, переваривая этот поток слов. Барин. Попойка. Инородец. Мой мозг отчаянно пытался найти логичное объяснение. Может, это розыгрыш? Съемка скрытой камеры? Видел такое пару раз по телевизору.

— Ванька? Инородец говоришь? — выдавил я. Голос прозвучал хрипло и непривычно низко.

Вроде в гости никакого Ивана я не ждал. Да и знакомых с таким именем не было.

— Ну да, Ванька-то, — Авдотья удивилась моему тону. — Эвенк который, с верховий. Уж больно встревоженный он, весь перемазанный, с дороги, небось. Говорит, дело есть, срочное. А сам трясется. Понятно какое дело. Прикажете прогнать?

Эвенк?

Ничего из сказанного Авдотьей не вписывались ни в одну из возможных версий происходящего. Розыгрыш? Тогда слишком уж достоверно. Да и кому меня разыгрывать? И что тут вообще может быть смешного?

А может, у этого самого Вани и узнать что к чему?

— Нет, не прогоняй, — голос все еще казался чужим. — Подожди… Подожди, Авдотья. Пусть заходит. Или лучше… дай сам выйдут.

Я откинул тяжелое одеяло и с трудом поднялся. Голова закружилась, во рту было сухо. Тело слушалось плохо, ватное и неповоротливое. Надежда на розыгрыш таяла с каждой секундой.

Авдотья кивнула, вышла, а я, пошатываясь, направился к двери. Она вела не в коридор моей квартиры, а в сени — темноватое помещение, пахнущее землей и луком. Еще одна дверь, скрипящая на кованых петлях, — и я оказался во дворе.

Свет ударил в глаза, заставив щуриться. Воздух был чистым, холодным и непривычно свежим, без обычной городской примеси бензина и пыли. И… громким. Наполненный совсем другими, непривычными мне звуками: где-то хрипло кукарекал петух, квохтали куры, копошась в пыли у бревенчатого забора, мычала корова за дальним плетнем, спорила пацанва.

Деревня какая-то что ли?

Я обернулся, оглядывая помещение, где очнулся. Дом был неказистым, но крепким, одноэтажным, бревенчатым, с резными наличниками на маленьких окнах. К нему примыкали какие-то хозяйственные постройки: сарай, завозня. Пахло навозом, сеном и дымом из печной трубы.

Сюрреализм происходящего достиг апогея.

Тот самый Иван, про которого говорила Авдотья, сидел на корточках у калитки, прислонившись к столбу. И в самом деле эвенк. Или якут. Сложно так определить. Мужчина невысокого роста, приземистый, скуластый, с темной, обветренной кожей и черными, как смоль, прямыми волосами. На госте была потрепанная малица из оленьей шкуры, мехом наружу, и такие же поношенные камусные сапоги — унты.