Угли костра потрескивали, отбрасывая длинные, пляшущие тени на бревна нашей хижины. Ваня, обычно болтливый, сидел, насупившись, и ковырял палкой в земле.

Решили поставить дозорных — Артема и Гриву на первую смену, с ружьем и свистком для тревоги. Остальные завалились спать. Я долго ворочался на своем жестком ложе, прислушиваясь к ночным звукам. Каждый шорох за стеной, каждый треск угасающего костра заставлял сердце замирать.

И вот, сквозь тяжелый, беспокойный сон, мне почудился крик. Короткий, обрывающийся, словно кто-то резко захлопнул дверь в кромешной тьме. Я мгновенно открыл глаза. В ушах стояла звенящая тишина. Приснилось? И сквозь нее — приглушенный, панический голос Гривы за стеной:

— Ребята! Вставайте! Артема нету!

Нет, не приснилось…

Мы высыпали из хижины, как ошпаренные, хватая кто топор, кто ружье. Ночь была лунной, но беззвездной, и от этого казалась еще более черной и густой. Грива, бледный как полотно, трясущимися руками показывал на край частокола.

— Стояли мы тут… Вдруг — шорох. Я обернулся к Артему, а его… уже нет! Только… только будто тень мелькнула, большая-пребольшая…

Мы зажгли смоляные факелы. Их трепещущий свет выхватил из мрака ужасную картину. У самого частокола, на мятой траве, темнело большое пятно — липкое и черное в отсветах пламени. Кровь. А от него, в высокий бурьян, уходил четкий, кровавый след. Волочащийся…

А еще я почувствовал знакомый звериный дух, густой и плотный.

Сердце у меня упало куда-то в сапоги. Мы молча, сжав в белых от напряжения пальцах оружие, двинулись по этому следу. Он вел вдоль реки, петляя между коряг и кустов. Пятна крови становились все чаще. В воздухе стоял тяжелый, сладковатый запах свежей крови.

Мы прошли не больше ста шагов. След обрывался на небольшой поляне. Факелы осветили то, от чего у меня свело желудок. Клочья окровавленной одежды, да разбросанные, обглоданные останки — вот и все, что осталось от Артема. Быстро, молниеносно и с чудовищной силой расправился с ним зверь.

Все стояли в оцепенении, не в силах вымолвить и слова.

Ваня подошел ближе, его лицо в свете факелов было похоже на маску из старого, темного дерева. Он окинул взглядом место бойни, потом посмотрел на нас. Я удивился, потому что в его глазах не было ни страха, ни удивления. Лишь горькая уверенность.

— Тигр…

— Тот самый? — спросил я.

Эвенк кивнул. И еще тише добавил:

— Попробовал человечьего мяса. Теперь другое он есть не будет. Он теперь знает наш вкус. Он вернется. Обязательно вернется. За следующим.

Эти слова повисли в ночном воздухе, холодные и тяжелые, как свинец.