— Двадцать лет — большой срок, Аграфена Петровна, — я заложил руки за спину, чтобы она не видела, как дрожат пальцы. — Люди меняются.

— Меняются, — согласилась она. — Но не до такой же степени.

На мое счастье из избы раздался голос Авдотьи.

— Барин! Самовар вскипел!

— Аграфена Петровна, мне пора! — выдохнул я, и не успела дама опомниться, как я рванул в дом, крикнув напоследок: — Был рад вас видеть! Привет мужу!

— Я вдова! — возмущенно ответила та.

* * *

Я захлопнул калитку, прошёл в сени. Прислонился спиной к холодной бревенчатой стене и закрыл глаза. Руки всё ещё дрожали. Я посмотрел на них — чужие, крупные, на тыльной стороне левой кисти старый шрам.

Угораздило же…

«Впрочем, а что бы я выбрал, имей такой выбор? — вдруг подумал я. — Умереть окончательно, или переродиться сейчас? Уж лучше, что имею».

— Аграфена Петровна… — вслух произнес я, усмехнувшись.

Чуть не попался. Но плюс, хоть и совсем маленький, все же в произошедшем все же есть. Я осознал, что надо мной сейчас висит реальная угроза. И эту угрозу нужно как-то убирать. Если заметила изменения эта тетка, то заметят и другие. Будут всматриваться, выспрашивать. Каждое моё слово сравнивать с теми, что говорил прошлый Громов. Каждый жест сопоставлять.

И это сравнение будет явно не в мою пользу, потому что я не знаю, как он здоровался с прислугой, курил ли, какие имел привычки.

И каждое действие как минное поле. Я могу трижды быть прав, а на четвёртый раз оступиться на пустом месте. Сказать «извините» там, где Громов плюнул бы в лицо. Промолчать там, где он заорал бы в ответ. Усмехнуться не в ту сторону.

Я осмотрелся. Сени. Полумрак. На крюке висит старый полушубок, сильно побитый молью. На лавке коромысло. Под потолком связка сушёных трав. Всё здесь чужое. И я здесь чужой.

«Спрятаться бы, — подумал я. — Хоть в лес не беги!»

И словно услышав меня, Судьба вскоре преподнесла мне еще один сюрприз, научив в последствии одной важной вещи — тайга своих не выдает.

* * *

Эвенк вернулся через час. Трезвый и еще более хмурый.

Я сидел на ступеньках, все еще пытаясь переварить шок от воспоминаний и осознания, где нахожусь, когда скрипнула калитка. Я поднял голову, ожидая увидеть Авдотью.

Но нет. Это был Ванька. На этот раз, помимо похмелья, лицо выражало злость и обиду.

— Барин, — хрипло произнес он, без всяких поклонов. — Дай денег.

— Опять? Я же тебе уже давал, — ответил я, позавидовав такой наглости эвенка. — Ты только что ушел.

— Нету! — он с силой тряхнул головой, и черные волосы растрепались. — Обманули! Отобрали! Мишка обманул! Дай еще!