— Вы говорите как человек, который видел войну.

— Я был на войне, — кивнул я, не делая разницы между моей прошлой и настоящей жизнью. Сейчас важна искренность. — Видел, как гибнут люди. Как рушатся красивые планы. Как отвага разбивается о пулеметы и артиллерию. Война не романтика. Война это чистая мясорубка.

Елена подняла на меня глаза. В них было что-то новое, не согласие, но понимание.

— Значит, вы считаете нас наивными мечтателями? — спросила она тихо.

— Нет, — покачал я головой. — Я считаю вас отважными людьми. Но отвага без расчета это самоубийство.

Молчание затянулось. Хозяин принес тарелку с чевапчичами и луком. Чирич машинально взял одну колбаску, прожевал, запил ракией.

— Хорошо, господин Соколов, — сказал он наконец. — Допустим, вы правы. Допустим, мы должны ждать. Но чем Россия нам поможет сейчас? Пока мы ждем этой мудрой войны?

Опять ловушка. Я чувствовал ее. Если скажу, что Россия ничем не поможет, покажусь бесполезным. Если пообещаю слишком много, не поверят.

— Россия уже помогает, — сказал я осторожно. — Дипломатическим давлением на Вену. Поддержкой славянских организаций. Тем, что пишут такие журналисты, как я, привлекая внимание русского общества к вашим проблемам. — Я сделал паузу. — А если вам нужна более конкретная помощь, то я здесь не просто писать статьи. Я здесь слушать и понимать. Чтобы передать в Петербург правду о том, что происходит. Чтобы там знали, кому помогать и как.

Чирич переглянулся с Еленой. Какой-то безмолвный обмен взглядами.

— Значит, вы готовы помогать делом? — спросил он. — Не только словами?

— Смотря каким делом, — ответил я честно. — Я не террорист. Но я готов использовать свое положение, свои связи, свой доступ к информации, чтобы помочь тем, кто борется за правое дело.

Студент Милош, до сих пор молчавший, вдруг усмехнулся.

— Красиво сказано. А если мы попросим вас, например, передать письмо в Петербург? Минуя австрийскую цензуру?

— Передам, — кивнул я. — Если письмо не компрометирует меня настолько, что меня арестуют. Журналист за решеткой никому не поможет.

Душан нервно затушил окурок, тут же прикурил новую папиросу. Руки его дрожали.

Елена откинулась на спинку стула, и я заметил, как она внимательно следила за каждым моим словом, каждым жестом. Оценивала. Взвешивала.

— А если мы попросим вас узнать что-то? — спросила она. — Информацию, которую трудно получить обычным путем? Например, о планах австрийской полиции в отношении наших людей?

— Смогу ли узнать, не знаю, — ответил я. — Но попытаюсь. У журналиста есть доступ к некоторым источникам.