Что, если бы она не отговорила его? Что, если бы они уехали в Америку, как он хотел?

Он был бы жив. Они были бы счастливы. Может быть, у них появились бы дети.

Но она сказала «долг». Сказала, что личное счастье не важно. И теперь Стефан мертв, а она живет в этой квартире, где все напоминает о нем. Его книги на полках, его любимое кресло у окна, его фотография на столе.

Имущество конфисковали почти все. Счета заморозили, адвокатскую контору закрыли, даже его библиотеку частично забрали «за долги». Квартиру оставили по милости домовладельца, старого Милутиновича, который знал Стефана еще мальчиком и не стал выгонять вдову на улицу.

Елена нашла работу переводчицей. Французский, немецкий, русский, все три языка она знала хорошо. Заработок скудный, но позволял существовать. А через полгода после смерти Стефана к ней пришел Михаил Чирич.

«Твой муж был нашим братом, — сказал он тихо, сидя в той самой кафане „Аџамова“. — Он отдал жизнь за дело. Мы не забываем своих. Если ты хочешь продолжить его работу…»

И она согласилась. Не потому, что верила в победу. Не потому, что хотела мести, хотя отомстить не помешало бы.

Она согласилась, потому что это был единственный способ доказать себе, что Стефан умер не напрасно. Что ее выбор, ее слова о долге, имели смысл.

Если борьба бессмысленна, значит, она убила его своими словами. Если борьба имеет смысл, значит, его смерть была жертвой ради великой цели.

Три года она жила с этой мыслью, балансируя на грани между верой и отчаянием. Переводила для организации письма на других языках, передавала сообщения, иногда помогала с документами.

Ничего героического, ничего опасного. Просто маленькие, незаметные дела, которые позволяли ей чувствовать, что она продолжает путь Стефана.

Но внутри, в самой глубине души, жил страх. Страх, что она ошиблась. Что нужно было уехать. Что любовь важнее долга. И этот страх делал ее осторожной, подозрительной, неспособной полностью доверять кому бы то ни было.

А этот русский журналист? В нем тоже был огонь.

Она почувствовала его, когда он говорил о войне, о мясорубке. Но какой это огонь? Фанатизм? Расчет? Или что-то еще?

Михаил дал ей задание. Проверить русского.

Мужчины видят одно, женщины другое. Ты умная, Елена, сможешь понять, кто он на самом деле. И она собиралась сделать это. Но не так, как ожидал Михаил.

— Ну что, господин Соколов, — сказала она, позволив своему голосу стать чуть мягче, почти бархатным, — остались только мы вдвоем. Как в плохом романе.

Он улыбнулся. Осторожная улыбка, которая не касалась глаз.

— Надеюсь, не в трагическом.