Последнее слово она произнесла совсем тихо, почти шепотом, еще больше наклонившись к нему через стол. Близко. Ближе, чем позволяли приличия. Достаточно близко, чтобы он почувствовал запах ее духов, французских, дорогих, последний флакон, который остался от старой жизни.

Он не отстранился. Но что-то мелькнуло в его глазах. Настороженность? Понимание?

— Отчеты, — повторил он ровно. — О чем, например?

— О нас. — Елена не отводила взгляда. — О том, что происходит в Белграде. О том, кто с кем встречается, что говорит, что планирует. Такие отчеты очень ценятся в определенных кругах.

Молчание. Длинное, тягучее, как мед.

В кафане шумно. Хозяин что-то кричал на кухне, старик у печи кашлял, но между ними повисла тишина, плотная и опасная.

— Вы подозреваете меня в шпионаже? — спросил наконец Александр, и голос его был спокоен, почти равнодушен.

— Я не подозреваю, — мягко сказала Елена, отстраняясь и откидываясь на спинку стула. — Я просто пытаюсь понять, кто вы. Потому что, знаете ли, Александр, мы тут все немного параноидальны. Австрийцы засылают шпионов. Русские засылают шпионов. Даже сербы шпионят друг за другом. И когда появляется такой обаятельный журналист, начитанный, образцовый, как с картинки, у нас возникает много вопросов. Много вопросов. А женщины…

Она сделала паузу, затушила папиросу в пепельнице.

— … женщины начинают задумываться.

— И к каким выводам пришли эти женщины? — В его голосе появилась легкая усмешка.

Елена улыбнулась. На этот раз почти искренне.

— К выводу, что вы либо очень хороший журналист, либо очень хороший шпион. Или и то, и другое. — Она наклонила голову набок. — Но это не обязательно плохо. Хорошие шпионы иногда бывают полезнее плохих друзей.

Он рассмеялся. Тихо, коротко.

— Вы необычная женщина, Елена Милич.

— Я вдова, — просто сказала она. — Это делает женщин либо очень обычными, либо очень необычными.

Она не планировала говорить об этом. Но признание вырвалось само, как будто она хотела проверить его реакцию.

Большинство мужчин при слове «вдова» либо начинали выражать соболезнования, либо принимали это как приглашение.

Александр не сделал ни того, ни другого. Просто кивнул.

— Недавно?

— Три года. — Елена достала новую папиросу, на этот раз сама прикурила от свечи на столе. — Мой муж был адвокатом. Занимался защитой политических заключенных. Австрийцам это не понравилось.

— Понимаю. Мне жаль.

— Все говорят, что им жаль. — Она выдохнула дым. — Но никому не настолько жаль, чтобы что-то изменить.

— А что можно изменить?

Елена посмотрела на него внимательно. Сейчас, в мягком свете керосиновой лампы, его лицо казалось почти красивым. Правильные черты, сильный подбородок, эти странные серые глаза, которые видели слишком много.