И вот, когда я уже почти отчаялся получить от туземцев хоть какую-то полезную информацию о золоте, случилось событие, перевернувшее ход наших поисков. Мы разбили лагерь в предгорьях синеватой горной цепи, что виднелась на севере от нашего форта. Однажды вечером, когда мы с Одинцовым обсуждали план дальнейшего маршрута, к нашему костру подошли Кимба и Ватарреа. Вид у них был необычно взволнованный. После долгих и путаных объяснений, перемежаемых жестами, Ватарреа протянул мне… самородок! О, Вильгельм, это был не тот маленький образец, что я носил с собой, а увесистый кусок чистого, ярко-желтого золота размером с голубиное яйцо! Сердце мое забилось так, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Я едва совладал с собой, чтобы сохранить внешнее спокойствие ученого.
«Где? Где вы нашли это?» — вопрошал я через Одинцова, стараясь говорить как можно ровнее.
Их ответ был, как всегда, туманен. Они указали куда-то на северо-восток, в сторону самых высоких пиков, бормоча что-то о «ручье, где спят радужные змеи» и о «месте, где земля блестит после дождя». Они пояснили, что нашли этот камень случайно несколько дней назад во время охоты и принесли его, вспомнив мой настойчивый интерес к подобным «блестяшкам». Казалось, они не придавали своей находке особой ценности, но были горды тем, что смогли угодить мне.
Следующие дни превратились в лихорадочный поиск. Мы свернули лагерь и двинулись в указанном направлении. Путь был нелегок: каменистые ущелья, густые заросли колючего кустарника, переправы через быстрые горные ручьи. Кимба и Ватарреа вели нас, ориентируясь по едва заметным приметам, но часто сами сбивались, спорили между собой, указывая в разные стороны. Несколько раз они приводили нас к ручьям, где мы находили лишь обычную гальку или крупицы слюды, блестевшие на солнце. Напряжение нарастало. Матросы роптали, малайцы молча исполняли свою работу, а поручик Одинцов сохранял невозмутимость, но и в его глазах я видел сомнение. Лишь я один, подстегиваемый азартом геолога и предчувствием великого открытия, настаивал на продолжении поисков.
И вот, на исходе четвертого дня, когда мы уже были готовы повернуть назад, Ватарреа вдруг остановился у небольшого, заваленного камнями ручья, стекавшего с крутого склона величественной горы, чья вершина терялась в облаках. Он указал на промытую недавним дождем землю у самой воды. Я бросился туда, опустился на колени, забыв о своем достоинстве барона и ученого. Руки мои дрожали, когда я зачерпнул горсть влажного песка и гравия. Промыв его в подставленной каске, я увидел их — мелкие, но отчетливые золотые чешуйки! А затем, чуть выше по склону, под корнями вывороченного дерева, я заметил жилу белого кварца, испещренную видимыми вкраплениями золота!