Барон Штейн, смерив Краузе презрительным взглядом, в сопровождении Блюхера и нескольких офицеров проследовал на балкон. Внизу уже выстроились два батальона 10-го полка, и собралась настоящая толпа зевак.
Извлекая из-за обшлага подготовленную заранее декларацию, обер-президент Северо-Германского союза окинул взглядом запруженную народом площадь и, перекрикивая порывы ветра, выкрикнул:
— Дамы и господа! Идя навстречу чаяниям народа Германии, сегодня, 12 апреля 1801 года, сим объявляю об учреждении Северо-Германской империи, во главе с императором Александром Романовым-Гольштейн-Готторп! Завтра в ратуше принимается присяга гражданских лиц на верность новому суверену новой Германии. Армия примет присягу немедленно!
Через четверть часа полковник Йорк тут же, прямо на площади, начал приводить к присяге свой 10-й фузилерный полк. Город охватила настоящая праздничная лихорадка: офицеры подбрасывали вверх свои двууголки, угощали своих солдат шнапсом и пивом, цивильная публика радостными возгласами приветствовала военных. Тут и там попадались молодые чиновники и студенты, размахивающие откупоренными бутылками шампанского. Все радовались появлению новой власти, обещавшей утратившей веру в сове военное превосходство Германии покровительство энергичного и сильного государства. Даже те из немцев, что искренне ненавидели Россию, были теперь охвачены своеобразным очарованием грандиозных геополитических перемен: им казалось, что ужасающий демон, вышедший из самых глубин ледяного Ада, дабы пожрать их прекрасный фатерлянд, вдруг дружелюбно им ощерился и протянул когтистую лапу помощи. Теперь уже галльский петух казался им не так страшен!
Одновременно по всей стране происходил захват всех ключевых позиций — административных зданий, крепостей, мостов через Одер и Эльбу. Выступлений против переворота практически не было — даже если кто-то из офицеров Северо-Германского союза и был недоволен переменами, глядя на ликующих сослуживцев, благоразумно держал своё мнение при себе.
Глава 10
Весну 1801 года Париж встречал в приподнятом настроении. Как это часто бывает в ситуации, когда нация по своей инициативе начала считающуюся справедливой войну, парижане были искренне уверены в грядущем успехе. Марширующие к Рейну войсковые колонны осыпали цветами, одаряли корзинами с хлебом и пузатыми бутылками вина. В салонах Парижа гадали, где остановится победоносная армия Моро — в Берлине или Варшаве: у мадам Рекамье склонялись к Варшаве, у мадам Богарнэ — что Моро непременно достигнет Немана и Буга, а в клубе Пантеона шли ещё дальше, ожидая вскоре увидеть французские легионы на берегах Невы.