Федор Игнатьевич, его учитель фехтования, красный от напряжения, что-то орал, размахивая руками, явно недовольный и раздраженный. Фрейлины на балконе жалостливо вздыхали:

— Бедняжка, так старается, а не выходит…

— Какой милый, неуклюжий медвежонок! Аж, сердце тает!

Анна сжала холодные каменные перила балкона до побеления костяшек на изящных пальцах. Милый неумеха. Медвежонок. Она видела иное. Видела те же самые, но совершенно другие янтарные глаза в ту роковую ночь — холодные, бездонные, полные нечеловеческой древней власти и ледяного расчета. Видела, как это самое тело двигалось с убийственной точностью и скоростью в темноте ее имения в Крыму.

Этот «паршивый», «неуклюжий» фехтовальщик был маской. Искусной, дорогостоящей, тщательно выверенной маской. Что он замышлял сейчас, изображая этого беззащитного дурачка под восхищенными, глупыми взглядами дворцовых курочек? Сердце Анны сжалось от знакомой, жгучей ненависти… и от чего-то еще, теплого, тревожного и абсолютно нежеланного, что она отчаянно, со всей силой воли, пыталась втоптать обратно в темные уголки своей души. Этот поцелуй… он все испортил!

* * *

Голова гудела, будто в ней поселился кузнечный цех. Каждый удар сердца отдавался тупой болью в висках. Ноги были ватными, руки едва держали эту проклятую тренировочную рапиру. Сейчас я являлся достойным противником для «мастера», Федора Игнатьевича.

Он орал что-то про стойку, про выпад, а его перекошенное от злости лицо расплывалось передо мной, как в дурном сне. Мой источник магии казался мне теперь жалкой щелочкой, из которой я высосал последние крохи силы за ночь на разборках с Орловской и в Берлоге. А этот хронический недосып… О, этот недосып превращал мир в ватную кашу!

— … и вот этот указ 1782 года, понимаешь, Соломон? — голос Николая-призрака звенел у меня в черепе, как назойливая муха. — Он прямо противоречит Жалованной грамоте дворянству Екатерины Великой! Это же чистой воды беззаконие Меньшиковых! Они просто…!

— Парень, — мысленно застонал я, едва парируя очередной вялый удар Федора. — Ты молодец. Умница. Будущее светило юриспруденции и политики! Но если ты сейчас не заткнешься, я сознательно подставлюсь под эту деревяшку и отправлюсь в объятия Морфея прямо здесь, на плацу. Меня шатает.

— Но это же важно! — Николай возмутился. — Ты хочешь править? Знай подоплеку! Вот взять налоговую реформу…

Его поток сознания слился с криками Федора и шумом крови в ушах. Я машинально двигался, изображая беспомощность. Со стороны дворца тоже звучал странный шум…

Балкон… Ах да, балкон. Там толпились шелковые курочки. Их восхищенные взгляды щекотали кожу. Но внезапно там полыхнуло… Не огонь, нет… А цвет! Ярко-рыжий, как пламя в предрассветных сумерках на маковом поле. То была Анна.