Я стоял, держась одной рукой за холодный металл стеллажа. Я прислушивался к затихающему стуку капель по ветхому настилу крыши, к оглушительному грохоту снаружи: ударам молотков, скрежету пил, бранным крикам. Я чувствовал себя последним идиотом, пойманным врасплох.

«Ну, Соломон, принимай поздравления! — в висках зазвенел ехидный, надтреснутый смешок Николая. Его полупрозрачная фигура сменила позицию и материализовалась прямо на ящике с гвоздями. Он болтал ногами, как нетерпеливый ребенок. — Пожалуй, я повторюсь: Анна окатила тебя дорогущим бордо, словно из помойного ведра, а эта — впилась губами, будто хотела откусить кусок твоего сердца… Баланс, однако! Ха! Но если без дурацких шуток… — Его голос стал резче, искусственно мудрым. — Выбрось их из головы. Вспомни, что говорил Макиавелли великому Лоренцо: „Государю надлежит быть в дружбе с народом, иначе в трудное время он будет свергнут… и пусть ум его будет гибок, дабы склоняться, куда ветры велят, и перемены судьбы… и не удаляться от добра, коль возможно, но уметь вступить на путь зла, коли будет вынужден.“ — Николай сделал паузу для важности. — Эмоции — якорь в бурю. Они топят корабли и ломают короны. А, в особенности, с этим умело справляются женские юбки.»

Я мысленно плюнул в его мерцающий образ:

«Ты слишком быстро учишься, сопляк. Цитировать политических философов начал. Заделался женоненавистником… Я знал это, когда прах твоих пра-пра-пращуров еще не осекся в земле. Заткни свой фонтан».

Ярость клокотала во мне — и на призрака, и на самого себя, и на эту проклятую слабость нового тела.

Резко дернув ручку скрипучей двери, я вывалился из подсобки в основной зал. Запахи суеты ударили в нос: едкая смесь сырости заплесневелого дерева, пыль веков, ржавый металл и пот, въевшийся под кожу.

Вокруг царил хаос. Абсолютный, первозданный хаос! В полутьме, под тусклым светом нескольких керосиновых ламп, мелькали фигуры. Охотники в заляпанных грязью куртках, под присмотром ворчащих старших товарищей кое-как заколачивали досками зияющие провалы окон. Неизвестно откуда появившиеся сонные каменщики осматривали стены. Но это была капля в море! Груды ящиков — одни разбитые, другие целые — громоздились повсюду, как баррикады после штурма. Из них торчали стволы винтовок, блестели клинки, валялись пачки ассигнаций, слитки не то серебра, не то свинца, странные железные штуковины непонятного назначения. Никакой системы. Никакой организации. Это было поле битвы после победы, которое трудно было привести в порядок.

И посреди всего этого ада мелькала фигура Орловской. Она металась как фурия, рубя воздух резкими жестами. Ее голос, хриплый от крика и усталости, умудрялся пролетать над спинами соратников, как удар кнута: