Чуть не стырил фразу у Мюллера. Вовремя остановился.
Глава третья. Вот и встретились два одиночества
Глава третья
Вот и встретились два одиночества
Санкт-Петербург. Ново-Михайловский дворец
24 февраля 1880 года
Случайная встреча— самая неслучайная вещь насвете
(Хулио Кортасар)
Великий князь Михаил Николаевич (Конюхов)
— Ну что, ученичок, обосрался? — когда я услышал эту фразу от юнца, да сказанного еще с характерными для моего знакомого, старого академика, интонациями, то меня как обухом по голове приласкали. Вообще-то эта фраза все стала расставлять на свои места, если представить себе, что я попал сюда не один, а в компании Академика, то… Тысячи вопросов и ни одного ответа… Перезагрузка… Понимаю, что земля начинает крутиться слишком быстро. Не хватает еще и сознание потерять! И это из-за чего? Из-за чего? Какого? Блин! А Сандро как-то подсуетился, вот, вонючку под нос сует…
— Чего это ты, Сашенька, решил головой снова об пол треснуться, тебе парочки взрывов мало было? — И так сокрушенно головой качает. Прыщ малолетний!
— Блин, старый дурак, чуть от твоих приколов Конратий не хватил бы! — бурчу под нос, потом до меня доходит вся прэлесть ситуации, и я говорю:
— А ведь теперь, академик, как не крути, а дурак-то ты молодой! И тут тебе все бонусы в одну копилку… Вот только как тебя угораздило тут оказаться, да еще в тельце моего младшенького…
— Ну, не самого младшенького, — уточняет Коняев, — а вот ты бы чайку заказал, нам поговорить надо, на тебе подписок нет никаких, да и не нужны они тебе — ты ТАМ, думаю, умер, как и я. Так что чего уж от тебя скрывать… А еще бы нам подальше от стен, у которых есть уши…
— Принято! Обойдешься без чаю. Собирайся, учитель хренов…
— Почему хренов? — обиделся не на шутку «учитель».
— Потому что дела у твоего ученика идут пока хреноватенько, вот почему!
Санкт-Петербург. Окрестности Зимнего дворца
24 февраля 1880 года
Великий князь Александр Михайлович (Коняев)
Февраль, достать бухла и плакать[1]… Да-с, когда Боренька писал эти, точнее, почти что эти бессмертные строки, он ведь тоже находился в зимнем Петербурге или Петрограде, или это уже был Ленинград? Так вспоминаю, стихотворение двенадцатого года, следовательно, Санкт-Петербург, или просто Питер… А что, картина, достойная великого пиита! Поздний вечер, практически ночь, снега нет, но морозно. Два человека в шубах до пят, отец и сын — неподалеку от развалин зимнего прохаживаются. А ведь картина постапокалиптическая! В каком страшном сне могут присниться эти обломки камней, еще не убранные и мешающие проезду, если бы тут кто ездил, кроме строителей, пытающихся навести тут порядок. В этом месте снега почти нет — весь вытоптан подошвами рабочих, удивительно, но даже в это время я вижу тут священника, который одет на удивление легко, читает молитву. Каждый день после вечерней службы Иоанн Кронштадский молится здесь за упокой погибших членов семьи Романовых. Кровь смыли. Мусор увозят. Если бы не искореженные взрывом контуры дворца… Подходим к Иоанну и молимся рядом с ним. Каждый о своем. Молимся молча, но истово. Я точно чувствую, когда человек молится, а когда только слова произносит. Давно у меня такое чувство появилось. Давно… Подходим вплотную к отцу Иоанну, тот благословляет нас, ни о чем не спрашивая. Отходим…