— Меня привлек рассказ о необычном бреде сего пациента. Необычность его в систематизации и непротиворечивости. Ни разу он не переврал факты, в деталях не путался. И детали были весьма странны. Даже страшны. По всей видимости, его собственные фобии приобрели ярко выраженную социальную окраску. Ибо про многие вещи представить себе невозможно! Я тщательно фиксировал все, что говорил и писал сей пациент. Благодаря добрейшей Маргарите Елисеевне имею отличный материал для диссертации. Уверен, что произведу настоящий переворот в психиатрии.

Пришлось перебить разошедшееся светило:

— Простите, Владимир Михайлович, а сохранились ваши записи, его какие-то рисунки, схемы, формулы, хоть что-то…

— Да, да. Ваше Императорское Величество, прошу, мне тут выделили помещение, там оно все есть…

— Извините, Ваше Императорское Величество, может быть, это не важно, но… — внезапно раздалось. Это сестра милосердия проговорила, не смея поднять глаза, смотрела в пол.

— Говорите, милочка. — подбодрил я ее.

— Последние его слова были: «Это всё Виктор виноват». Вот…

— Виктор или вектор? — переспросил я на всякий случай…

— Ой, вы правы, Ваше Императорское Величество, точно, вектор, я-то подумала, что ослышалась, и он про какого-то Виктора, вот…

И девушка замолчала, окончательно смутившись.

— Благодарю вас, Маргарита Елисеевна, вы очень помогли. Владимир Михайлович, прошу вас, покажите эти записи.

— Прошу вас, Ваше Императорское Величество.

Мы прошли в небольшую каморку, которая, видимо, не закрывалась. На столе лежало несколько папок, вот только бумаги были разбросаны.

— Что тут случилось? — даже взвизгнул от неожиданности Бехтерев. — Кто бумаги брал?

Он бросился рыскать по папкам…

— О, Господи! Рисунки! Рисунки пропали! А вот записи вроде все, только перемешались. А вот листов с рисунками… Где они?

В голосе будущего профессора и академика звучало истинное отчаяние.

— Кажется, я знаю, где они! — прокричал Пфель и бросился куда-то во внутренний двор. Мы последовали за ним. У поленницы дров стоял дворник, смачно куривший козью ножку. Вот только бумага… рядом с ним валялся лист с рисунком.

— Это он! — закричал Бехтерев, пораженный какой-то догадкой, он вырвал самокрутку изо рта дворника. Дрожащими руками профессор развернул кусок бумаги. Дворник, шатающийся от ядреного самогона, дух которого витал над всей мизансценой, наблюдал за происходящим с отвисшей от неожиданности челюстью. На клочке была какая-то формула и верхушка рисунка — буквально несколько черточек. Также бережно Владимир Михайлович развернул смятый клок, который оказался целым листом бумаги с совершенно непонятной схемой, состоящей из семи странных шестнадцатиугольников, расположенных один внутри другого.