— Какую собаку? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

— Питбуля, — ответил он. — Моего питбуля. Он утром ушел, а соседи сказали, что видели, как ты его к себе затащил.

Пес прячется, не хочет попадаться на глаза своему хозяину, потому что он его бил. И держал впроголодь. И этот самый хозяин сейчас стоял передо мной и требовал вернуть свою собственность.

— Он пришел сам, — ответил я. — Раненый и голодный.

И тут я догадался. Мексиканец, собака бойцовой породы. Зачем же он мог ее держать? А она еще и изранена, ее явно другие псы рвали.

— Ты его на бои водишь? — спросил я.

Мексиканец чуть дернулся, но ответил:

— Это не твое дело, амиго. Это моя собака, я за нее деньги заплатил. Верни, и я уйду.

— Нет, — ответил я.

Такого ответа он, кажется, не ожидал. Сжал кулаки, но все-таки не бросился. Наверняка ведь он знал, что я — полицейский.

— Что значит нет? — он повысил голос, и все-таки сделал шаг вперед. — Это моя собака, мое имущество! Я имею право!

Он стоял в паре метров от меня. Бросится или зассыт? Он ведь пьяный, это точно видно. Но он заметно меньше меня, даже в нынешнем запущенном состоянии и вешу килограммов на пятнадцать больше. Правда, пьяные люди плохо умеют рассчитывать шансы на успех.

— Ты знаешь, кто я такой? — спросил я.

— Ну, ты Майк, — ответил он. — Легавый-алкаш.

— Я — детектив полиции Лос-Анджелеса, — жестко ответил я. — А теперь слушай меня. Жестокое обращение с животными — это уголовное преступление. Твой пес весь в укусах, он избит, а еще худой, как жертва концлагеря. Сейчас я арестую тебя и отвезу в участок. И тогда ты будешь объясняться с прокурором.

Мексиканец побледнел. Точнее, его смуглое лицо стало серым — негры и латиносы не так бледнеют, как белые люди.

— Хотя нет, — сказал я. — Я скажу, что ты бросился на меня. И тогда за это тебе добавят еще полгода тюрьмы. Выйдешь через полтора…

— Ладно, ладно… — забормотал он. — Забирай его, мне похер. Он все равно бесполезный, всего один раз дрался, и то проиграл.

Значит я угадал. Собачьи бои.

— Собачьи бои — тоже уголовное преступление, — сказал я. — Пошел вон отсюда. Если я узнаю, что ты завел другую собаку, приду к тебе уже со значком. И разговор будет другим. Ты понял?

Он ничего не ответил, развернулся и быстро зашагал прочь. Через минуту его силуэт растворился в темноте между трейлерами.

А я вдруг понял, что меня трясет от злости. Говорил я относительно спокойно, но в прошлой жизни, наверное, не сдержался бы. Двадцать лет в угрозыске сделали меня циничнее, но я так и не смог свыкнуться с тем, что кто-то мучает живое существо, которое не может ничем ответить.