— Жеребьёвка нужна честная для определения очерёдности. Это ответственность, — прищурился Васин. — Стырит кто, и вернётся наш супергений, ещё, чего доброго, презиком станет.

— Год что-то лихо, — добавила Островская. — Предлагаю год выносить на обсуждение, если кто-то в натуре из города свалит. А пока по месяцам.

Васин взялся рвать салфетку и писать на ней цифры от одного до четырёх, потом заставил измотанного официанта искать что-то типа шапки.

Ресторан, где сидели, отстающие по затраченным баллам Марципан, Васин и Островская, настроили работать до самого утра, внося правки в сотрудников. Потому те не возникали, но выглядели так себе.

Жеребьёвку пришлось проводить с помощью непрозрачного пакета. Цифра один попалась Марципану, на Пашкином обрывке салфетки была тройка.

Если получится воплотить формирующийся план, до него очередь не дойдёт. Но по поводу забывания он ещё не решил на все сто процентов.

— Интересно, а вот эта стадная покорность, она на каждое конкретное распоряжение накладывается или как-то комплексно? — задумался Марципан. — Перестанут все слушаться, уши развесив, нашего великого мэра?

— Да снимут его за месяц без игры, — скривилась Островская. — Максимум депутатом останется до выборов, и то не факт. Вот увидите. Его же там как-то муторно протащили, явно сам наклацал. И в партию приняли, и на место действующего депутата сместили вместо какого-то бедолаги, который факт не сам передумал с мандатом расставаться. Ща у них всех морок сойдёт, и погонят нашего историка ссаными тряпками обратно деток дрочить.

— А если он типа на речевую функцию себе воздействовал, вроде внушаемость? — возразил Васин. — И все, кто его захочет снять, будут кодироваться за счёт старых настроек как и раньше?

— Херово будет, чё. За пару дней поймём. Так что, господа, из чатика не удаляемся. Могут потребоваться новые разработки. Потом Пашка прокачается до нужного уровня и всё отрубит. Дальше поймает звезду, станет мэром, а мы против него организуемся.

— Очень смешно.

Часа в четыре ночи вдруг издал протяжную вибрацию покоящийся посреди круглого стола поверх пауэрбанка телефон историка, и почти тут же завибрировала мобила Васина, лежащая у того рядом с локтем, засветился экран телефона на коленях Островской и щекотно вздрогнул карман Пашкиных джинсов. Все замерли и вытянули шеи.

Прежде чем экран историковой мобилы погас, там под инфой о погоде забелел знакомый пуш. С перевёрнутой отзеркаленной нотой, еврейской буквой «вав».

Пашка похолодел резкой волной, на лбу выступила испарина, и тут же флешбэком ударило по мозгам воспоминание о кровавых отпечатках ладоней отца на дверце шкафа.