И вот еще колено плохо себя вело.

Рэва на минуту остановился, чтобы стихла боль; и тут в сгущающейся темноте в окнах на фасаде блеснул рыжеватый огонек и затрепетал как крыло летучей мыши.

У этих окон не было ни ставен, ни занавесок, а по всему фасаду шла широкая трещина, и он наводил на мысль о листе бумаги, перечеркнутом пером; и вот именно на этом фасаде и плясал огонек, то сильнее, то тише, то затухая, то появляясь вновь, словно за стеклами кто-то играл выцветшим лоскутом материи.

Так что Рэва понял, что Анзевуй дома (впрочем, где ж ему быть?), и снова пустился в путь, хотя колено продолжало болеть, но, к счастью, путь был недолог.

У крыльца он остановился. Три ступеньки этого крыльца прилепились сбоку дома, и нижняя сильно вдавилась в землю. Ступеньки ходуном ходили под ногами, они вели к видавшей виды двери. У двери нет ручки, и, чтобы отодвинуть задвижку, нужно дергать за толстую веревку, — все тут было дряхлым и обветшавшим; Рэва, простучав своими башмачищами с шипами, поднялся по ступенькам и остановился перед дверью; но в доме ничто не шелохнулось.

Тогда он постучал в дверь кулаком.

— Антуан Анзевуи, вы дома?

Никто не ответил.

— Это я, Рэва, Дени Рэва. Можно войти?

Однако он не потянул за бечевку, а ждал, когда подойдут к дверям; он услышал, как двинули стулом или еще чем-то; наконец дверь медленно отворилась и в проеме показалось что-то белое.

— А, это ты! Чего тебе?

— Мне нужно с вами поговорить.

Тогда дверь широко распахнулась, и Рэва оставалось только войти.

В первый момент он ничего не увидел, потом глаза начали различать огонь в очаге.

Затем из темноты выступило огромное пальто, которое оторвалось от стены и оказалось на середине комнаты, и там — старый стол орехового дерева, на котором лежали вперемешку разные, предметы, а между столом и очагом стояло соломенное кресло с вдавленным сиденьем.

Дверь затворили. Анзевуи с трудом передвигал ноги. Он взял табуретку, поставил ее у очага напротив кресла и сказал: «Садись», — и потом подошел к креслу, на нем лежала толстая книга в переплете из пергамента с красными стершимися прожилками, с изъеденными углами, — Анзевуи медленно, почтительно поднял ее и переложил на стол обложкой вверх.

У него была большая белая борода и длинные седые волосы, падавшие ему на плечи.

— Так в чем дело? — спросил он.

— Антуан Анзевуи, — сказал Рэва, — я очень сожалею, что потревожил вас, оторвал от чтения. Вы ученый человек, вы можете прочесть, что написано в книгах. Это что у вас, Библия?

Анзевуи не шелохнулся.

Он сидел, сложив на коленях свои темные руки; только сейчас, когда глаз привык к сумраку и обозрел стены, стало ясно, что комната, в которой они находились, была очень большая. На расшатанных плитах пола мерцал полукруг светлого пятна, отбрасываемого огнем в очаге; иногда оно вырастало и доходило до окон на противоположной стене. Теперь было видно, что комната эта не только большая, но и красивая, — в наших горах среди маленьких деревянных домишек часто можно встретить большой каменный дом, построенный местным жителем, который обогатился, неся на чужбине службу, и вернулся в родные края. Но время и нехватка денег сделали свое разрушительное дело: в потолке появились дыры, на месте стекол оказалась упаковочная бумага, — в комнате оставалось лишь одно белое пятно: волосы и борода Анзевуи.