Рэва опустил штанину; Анзевуи снова сел в кресло; рядом с камином у стены лежала горка поленьев, Анзевуи надо было только руку протянуть, чтобы подбросить дров в огонь; Рэва, немного растерянный оттого, что он остался в долгу, решил все-таки рассчитаться с лекарем.

— Послушайте, Анзевуи, — сказал он, — вот что... Неудобно как-то, что я вам должен...

Анзевуи ровно и не слышал его. Он опять взялся за книгу. Книга была тяжелая, и старику, чтобы подтянуть к себе этот фолиант да еще положить на колени, потребовалось сделать усилие, так как, садясь в кресло, он немного отодвинулся в сторону. Он взял со стола, стоявшего рядом, бумагу и карандаш — страничку, неровно вырванную из блокнота, и огрызок карандаша, с которым работает столяр, плоский и широкий, но с тонким грифелем, затем смочил слюной кончик карандаша и сказал:

— Рэва, ты считать умеешь... А? Как у тебя со счетом? Ну-ка, помножь двести тридцать семь на восемь, сколько получится?.. Сам-то я стар и подзабыл арифметику.

— Да вот ведь, — сказал Рэва, — в голове все это сосчитать...

— Держи.

Анзевуи протянул ему карандаш, листок бумаги, и Рэва спустя минуту произнес:

— Получается тысяча восемьсот девяносто шесть...

— Правильно. Теперь прибавь сорок один.

— Тысяча девятьсот тридцать семь.

— Вот видишь, — сказал Анзевуи.

И забрал у него листок, чтобы еще раз проверить свои вычисления, а Рэва принялся изучать книгу; но поскольку она лежала немного боком да еще вверх ногами, он увидел только, что страница разделена на две колонки и одна написана черным, а другая красным, и там было множество цифр и каких-то значков в виде полумесяца, шара, поддерживаемого крестом, или наоборот, — крестов, стоящих на шарах, а также в виде луны, окружностей, треугольников.

— Так, так... Ну а четыре и тринадцать: тринадцать, взятое четыре раза... Впрочем, и так, наверное, все ясно. Ты ничего не заметил?..

— Где?

— В воздухе, в его окраске, — ведь он, возможно, был уже нездоров. В небе, — добавил он... — ведь, может быть, оно темнело... В поведении животных, — они могли испугаться чего-нибудь... Понимаешь? Это все происходит вблизи солнца... В эти дни ты ни на что не обратил внимания?

— Ей-богу нет, ведь мы-то все скроены по-другому.

Нужно сказать, что каждый год к двадцать пятому октября солнце переставало быть видимым для них и показывалось вновь лишь тринадцатого апреля. В полдень двадцать пятого октября над горами, теми, что на юге, еще светилась жаркая полоска, вернее что-то вроде искрящегося снопа, как тот, что вспыхивает, когда мешают головешки в камине; и все — на полгода к ним спускалась темень. Даже когда небо было чистое, ясное, светило находилось так низко за грядой, что догадаться о его присутствии можно было лишь по характерной окраске небесного свода, — чувствовалось, что оно здесь, но оно совершало свой путь, не являясь их взору.