Она поднимает свои руки, словно собираясь улететь. Она скользит рукой по своему еще недеформированному телу. Живот плоский, а выше обе окружности — округлы. Она понимает чем владеет, ловкостью и силой, силой и свободой; но она понимает и чего ей недостает, чего у нее еще нет, и эти печальные знаки, начертанные все-таки на ней, — знаки ее принадлежности к человечеству. Она бросает через плечо, с высоты своей изогнувшейся шеи долгий взгляд на впадину поясницы, на всю свою атласную кожу, что сверкает, отбрасывая нежные отблески там, где ее приподнимает мышца, и потухает, когда мышца опадает, через одно плечо, потом через другое; но под кожей — вены, и на ней разные блики, пятна, ее структура несовершенна. Все это, есть в нашем теле, все, что выдает его низкоорганизованную природу и из-за чего оно должно умереть. Ведь смерть есть. Но я не умру, — думает она. Я буду как если бы я не должна умереть. И чтобы достичь полноты, она должна возвыситься над смертью, она должна покинуть свою оболочку, чтобы полнее осуществиться.

Ее теперь не узнать. Она менялась постепенно. Все, в чем она нуждается, все здесь приготовлено заранее, — ей остается только протянуть руку. На крючке в стене висит длинное шелковое трико: какое-то время оно, такое податливое и гибкое, держалось на кончиках ее пальцев. Она поднимает одну ногу. Она начинает снизу, снизу себя. Она вытягивает ногу, подтягивая к себе руки, выпрямляется: у нее ноги статуи; будучи женщиной, живой, она тем не менее сохраняет чистоту.

Сегодня вечером на площади праздник, это уловимо, если прислушаться; доносятся звуки, и они становятся все слышнее; механическая шарманка с ее трубами, мелодия вальса, лопающиеся шары, зазывающий всех колокольчик: «Дамы и господа, представление начинается»; полезность — в сторону, ради игры, ради сказки; неделю — за одно воскресенье; реальность — за выдумку. На подвижной стеклянной полочке — горшки с гримом, цветные карандаши. Ей нужно только повернуть полочку — и все к ее услугам. Она как художник. Если художники, чтобы освободить нас от наших «надо» и чтобы излечить нас, прилагают свои усилия к картинам, то ей для этого достаточно ее самой. Они — в изображаемых ими лицах, она — в своей собственной коже. Они изменяют, она сама меняется. Меняется ее грудь, ее шея, ее плечи. Ее руки, которые она вытягивает, а затем поднимает, чтобы убедиться, что они без изъянов; она беспрестанно сравнивает себя нынешнюю с той, какой она будет, какой она хочет быть, какой она мало-помалу и все больше и больше становится, благодаря своему возвышению над нами. Оттенки, изъяны уходят по мере того, как она их открывает, сидя перед зеркалом и все больше приближаясь к нему, наклоняясь над ним.