И завтра она будет там, ведь она ждет меня, а дальше что?

Вот он каков, ему быстро все приедается.

Он скрутил еще одну цигарку и зажег ее, прикрыв ладонями. «Куда это я бреду?» — думал он. Кто знает. Просто хочется двигаться, и все.

Нет смысла менять направление, так проще всего; он так и делает, и вот он у подножия откоса, еще более крутого, чем подъем улицы, и перерезанного в середине лестницей. Он поднимается по лестнице, потом по другой, зажатой между двумя зданиями, возвышающимися справа и слева.

Так дошел он до площади, посреди которой торчала старая церковь и где бегали трамваи, непрестанно звонившие, потому что водители ударяли пятками по куску металла, закрепленного в полу, в передней части трамвая, а когда трамвай приходил на конечный пункт, они клали эту штуковину к себе в карман.

Жозеф и Жоржетта, ибо ее звали Жоржетта, вот уже больше года как были помолвлены и вскоре собирались пожениться; и это все. Чего ждать от жизни?

Он и сам не знал; он пересек площадь, и вдруг начался спуск. Потому что постройки располагаются на холмах; город весь то вздыбливается, то проваливается. Вы то опускаетесь, то поднимаетесь, то опять опускаетесь. Он углубился в узкую мощеную улочку, которая увела его на другую площадь, расположенную еще ниже, и оттуда новая узкая мощеная улочка перелилась в другой склон. Жозеф очутился у старого источника, где стояла, держа в руках весы, каменная женщина с завязанными глазами; и тут все стало меняться и в реальной жизни, потому что прохожие, которых становилось все больше, шли все в одном направлении.

Ее звали Жоржетта Боркар, таково было имя его невесты.

Он заметил, что окружавшие его люди идут группами: отец, мать, дети, или мужчина и женщина, или парень и девушка, и они устремляются все к одному месту. Оказывается, в конце последней улицы, которая еще немного идет вверх, но уже не так круто, все меньше и меньше, так вот в конце улицы, в каком-то тумане передвигается с места на место множество перемешанных между собой огней, а в это время как бы легкий ветерок доносит до ваших ушей звуки музыки. Какое-то празднество, видимо. Народ шел, шел вместе с ними и Жозеф. Ему в лицо бил свет: красный, желтый, фиолетовый, и эти огни ударялись о крутящиеся зеркала и скатывались вниз, разбитые на кусочки. Лодочки на медных стержнях сверху вниз разрезали воздух, маня вас в другую жизнь. Лодочки вертелись по кругу. Музыка исходила из шестнадцати медных, начищенных до блеска труб, поставленных в четыре ряда. Люди сидели и стояли в лодках. По ним скользили, — то была новая система освещения, — огни: красные, желтые, фиолетовые, перемежающиеся, переменчивые, переливчатые. Толпа понесла его между двумя рядами лавок и пивных ларьков; он мало-помалу перестал сопротивляться и таким образом очутился перед большим круглым шатром — цирком. На нем громадными буквами было написано: «Континентальный цирк». Три-четыре деревянные ступеньки под расшитым жемчугом пологом вели к кассе, где сидела дама, но одновременно вы оказывались в девственном лесу. Все дело в разрисованных полотнах; их четыре. Он был под гигантскими деревьями с неведомыми цветами, с переплетающимися лианами, с желто-зелеными попугаями. И там бежала огромная, совершенно рыжая горилла, вытянув руки, оскалив зубы, что в два раза крупнее зубов человека, и ее шаг был в два раза длиннее шага человека, а впереди нее несся несчастный негр, пытаясь найти среди нас приют.