Понятно, рюмку для меня добавили только что.

— Что отмечаем? — спросила я, пробираясь в ванную, чтобы помыть руки.

Жилище нашего друга Кружкина, как обычно, было талантливо захламлено. Свободным от разнообразного барахла оставался только квадрат три на три метра напротив окна — собственно творческое пространство художника. Там стоял мольберт, на нем — картина, рядом — сам Василий. Кистей и палитры в его руках не было, значит, работу над новым произведением он уже закончил.

— Я дописал полотно Элеоноры, — ответил мне творец одновременно радостно и пристыженно.

— И это не бессмертный шедевр? — догадалась я. Вытерла руки полотенцем, вышла из ванной и выбралась на оперативный простор. — Ну-ка, ну-ка?

— Вот, — Василий отступил, пропуская меня к мольберту, — и вот… — Он сунул мне мягкую книжечку, раскрытую посередине и беспощадно зафиксированную бельевой прищепкой. — Это исходник.

Я посмотрела на книжечку, перевела взгляд на полотно и похвалила:

— Твой вариант гораздо красивее! Эти багряно-бурые тона, озаренный восходящим солнцем Невский за окном машины, окрашенный красным локон на переднем плане…

— Я не стал добиваться детализации, потому что она могла помешать общему впечатлению, — пояснил польщенный похвалой художник. — И эти бурые тона, как ты понимаешь, не от того, что я ленился мыть кисти, просто на темном фоне особую яркость приобретают акценты…

Что-то шевельнулось у меня в голове. Это уже было: яркий красный акцент на буром фоне болота…

Я приблизила лицо к картине, игнорируя ударивший в нос запах еще не просохшей краски.

— А это что? — спросила я севшим голосом, ткнув пальцев в холст.

— Какие-то люди, случайно попавшие в кадр. — Василий забрал у меня книжечку, заглянул в нее и кивнул. — Просто прохожие, обычная массовка. Двое стоят, разговаривают… Я бы их и не писал, но тогда пропало бы это яркое пятно, а оно очень удачно расположено, на редкость гармонично: уравновешивает разбросанные акценты…

— Это же алая бейсболка! — не дослушав его, воскликнула я. — А у того, с кем беседует Красная Шапочка, шея согнута так, словно он всю жизнь в дверные щелки заглядывал!

— И что? — не понял Василий.

— А то…

Я обернулась к Ирке. Она нахмурилась и вопросительно шевельнула бровями: мол, в чем дело-то?

— Налейте-ка мне уже чего-нибудь, тут без рюмки не разберешься, — вздохнула я.

Мы сидели втроем на верхней ступеньке лестницы в светлицу — я, Ирка и кот. Волька, наевшись, подобрел и разрешил себя гладить, — нельзя было упустить такое редкое удовольствие. Мы с подругой синхронизировались так, чтобы наши руки поочередно проходились по пушистой спине кота, и тот громко замурчал, подрагивая, как машина с мотором на холостом ходу. Под его размеренное тарахтение мы и беседовали.