Когда добрался до своего подъезда, уже совсем рассвело, и я заметил, что дом напротив вырос уже до пятого этажа. Так что, может быть, его как раз и достроят до 9-го мая. Вспомнилась новая учительница французского, которая хочет квартиру получше. Если переедет сюда, будем встречаться часто. Привлекательная женщина, положила на меня глаз. Зачем всё это?

В подъезде — темень, хоть глаз коли: опять хулиганы или разбили, или выкрутили лампочку. Ощупью я поднялся по ступенькам к лифту. Попытался вызвать, но кнопка не загорелась красным, и никакого звука я не услышал. Пришлось подниматься пешком, но далось мне это легко, перепрыгивая через пару ступенек, оказался у нас на этаже. Позвонил в дверь. Через минуту она распахнулась, Людка в своём любимом «королевском» халате, ярко-красном с вышитыми золотыми лилиями, пропустила меня и встала около двери в большую комнату, таинственно улыбаясь.

— Явился, наконец. Думала, вернёшься, весь перемазанный губной помадой, а ты опять с разбитой рожей, — сказала со смешком, но в голосе я не услышал осуждения, лишь иронию.

Сложив руки на груди, она демонстративно отошла в сторону, и тут я увидел на стене то, что повергло меня в полный восторг — телефонный аппарат бежевого цвета, такой же, как я видел в квартире Тетерина. Не веря своему счастью, подошёл ближе, снял трубку.

— Работает?

— Хех, а то? Конечно. Вот тебе номерок, как просил, — она подал мне клочок бумаги, с написанными размашистым почерком цифрами.

— Хороший номерок, легко запомнить, — теперь я понял, почему Людка звонила в школу. Хотела проверить, как работает домашний телефон.

— Ладно, иди душ прими, а то выглядишь, как бандит с большой дороги.

— Кофейку мне сварганишь?

— Сделаю, мой герой. И завтрак приготовлю. Давай, переодевайся.

Я снял полушубок, стащил сапоги и отправился в свою комнату. Пиджак остался цел и невредим, а вот рубашка оказался вся порванной, придётся, видно выбросить. И тут я вспомнил о пухлом конверте, который передали от цыгана. Я заглянул внутрь и поразился — Буряца вложил не тысячу рублей, а целых две. Десять бумажек по сто рублей, десять по пятьдесят и остальные по четвертаку. Я уселся на диван, с интересом рассматривая 100-рублевую бумажку. Я их видел, но никогда в руках не держал. И в голове зазвенели строки из песни, которую мы вместе пели с Буряца:

Всюду деньги, деньги, деньги,

Всюду деньги, господа,

А без денег жизнь плохая,

Не годится никуда.

Полтинники помню обменивали в 91-м году, а фиолетовые четвертаки делались с самой серьёзной защитой. Почему-то на ум пришло уголовное дело, когда один умелец смог сделать эти фиолетовые купюры так, что никто не мог заподозрить, что они фальшивые. Прокололся он лишь на том, что надписи на банкнотах делали на всех языках республик Союза, и в каком-то закралась ошибка. Я отложил мелкие купюры, а сторублёвки сунул в карман халата.