Хотя у некоторых моих приятелей имелись новенькие мотоциклы, они очень походили на мой. К примеру, M1A «Москва», который почему-то прозвали «макакой». Но я-то ездил на трофейном, оригинальном немецком аппарате, который своими руками воссоздал буквально из обломков. А парни катались на «макаках», которых в Союзе стали делать по чертежам немецкого завода.

Как бы мне хотелось вернуться в то беззаботное время, когда у меня не было никаких обязанностей, кроме школы, а давалось мне все легко. И главное, не иметь всех этих врагов, готовых меня уничтожить.

С такими мыслями я добрался до дома. Жена уже спала, так что я принял душ, а потом отправился на кухню. От всех этих переживаний, драки с очередным отморозком, здорово подвело живот от голода. Я нажарил себе яичницы, картошки, колбасы, сварил кофе. И уселся за стол, наслаждаясь тишиной и покоем.

Раскрыв блокнот, набросал план завтрашней планёрки. Идей у меня оказалось море, я даже боялся захлебнуться в них, утонуть, потерять основную мысль. Фантазия разыгралась, как бы я мог в роли завуча изменить жизнь моей школы. Хотя прекрасно понимал, что все это может продлиться очень недолго, меня не утвердят (а я был уверен в этом), в итоге я вернусь к своей роли классного руководителя 9 «Б». Мы смогли поставить только спектакль, я хотел провести лыжную прогулку, напечатать журнал, и многое чего ещё.

Но меня сморил сон, так что я уронил голову на руки и тут же очнулся, добравшись до своего продавленного дивана, с трудом стащил халат и провалился в дрёму, соткавшую кошмар в стиле Лавкрафта. Будто бы вхожу в актовый зал. Ослепительно-ярко горят потолочные лампы, а на сцене, на постаменте, укрытым бархатным покрывалом, стоит гроб, украшенный бордовым крепом. И к нему тянется унылая процессия, неразличимые лица, люди подходят, наклоняются, проходят и спускаются с другой стороны сцены.

И вот подхожу я, вижу абсолютно белое, как мел лицо Ратмиры Витольдовны, заострившиеся черты лица, зажмуренные глаза, плотно сжатые в одну линию синие губы. Вокруг стоят венки: «От коллег», «От сестры и племянников», «От однополчан», их много, они пахнут ярко и сильно хвоей, но этот запах туманит голову и заставляет слабеть ноги.

И тут, как в фильмах ужасов, Витольдовна распахивает глаза, присаживается в гробу и смотрит на меня молча, но с таким осуждением, что подкашиваются ноги. Встаёт во весь рост в похоронном одеянии — чепец, бежевое длинное платье в кружевах, делает шаг и оказывается рядом. Хватает меня за руку и сильным движением бросает в гроб, из которого только что восстала. Я пытаюсь вырваться, вылезти. Но сверху падает тяжёлая крышка, скрывая весь свет. Я слышу, как стучат молотки, забивающие гвозди. Я изо всех сил бью кулаком по дереву, царапаю ногтями, заливаясь холодным потом. И тут передо мной высвечивается табличка: «Выберите период! Выберите период!», она мигает, пробегают волны. И гаснет, погружая меня в страшную, пугающую тьму. И я просыпаюсь, весь мокрый, меня бьёт озноб, и я с трудом осознаю, что это был лишь сон, кошмар.