— Какие убытки? — Григорий вдруг решил, что ни копейки за Василису этой мымре не отдаст.
— Ну как же, она сбежала, платье прожгла, косу её растили-растили, она её унесла, а обязана была отдать моим дочерям, и хоть как-то отплатить нам за щедрость.
— Щедрость? На ней места живого нет, ходила в тряпье, каким даже нищие постеснялись бы прикрыться, — Григорий, получив бумаги уже, позволил себе не сдерживать злость.
— Это ты её полюбовницей взял?
— Погибла она, взял бы, да не успел. Документы забираю, в управе надо по всем правилам смерть записать.
— Ой, недоговариваешь, ты, гридень княжеский, деньгу пожалел вдове отдать…
— Отчего же пожалел, я вам взыскание не выписываю, три рубля в казну за издевательства над девицей, остричь косу — считай опозорить, а уж про её содержание и вовсе молчу. От хорошей жизни не убегают, так что да, я вас пощадил на первый раз, будете упорствовать, то заплатите в полной мере. А то ещё отца её настоящего найду…
— Не пугайте, пуганы уже, я законы знаю, нет такого штрафа, за остриженные косы у батрачек, я не дура.
— Вот и хорошо, что не дура, а то ведь и такой закон придумать недолго.
— Она от нас с косами сбежала, так что не приплетёшь, а вот ножницы и нитки украла.
— Писать умеете?
— Немного.
Разговор перешёл на деловую стезю, Акулина стала сговорчивее.
— Тогда напиши расписку, что никаких претензий к Василисе более не имеешь, и передала бумаги Василисы самому князю Михаилу Васильевичу Медведеву…
— Ой, вы сами напишите, я распишусь, но за пять рублей.
— Никаких рублей, иначе взыщем за все наши хлопоты по девице и опознанию её.
— Пишите, подпишу, как на рынке, ей-богу, на черта она мне вообще сдалась, дура окаянная, — она закатила глаза, выражая полнейшее разочарование. Григорий, сохраняя серьёзный вид, достал из небольшой сумки планшет с бумагой, чернильницу и перо. Пристроился на пыльном комоде и записал расписку.
Через несколько минут, с самой дешёвой купчей на Василису, и чувством невыносимого раздражения, Горячев вышел на двор, вдохнул свежий воздух и заметил старика, что теперь оделся теплее и уже спешит к воротам.
— А скажи-ка мне, старик, Василиса была смышлёной?
— Да что вы, барин! Нет, она головой шмякнутая, в детстве её наши девочки столкнули с лестницы, думали, помрёт, а она выкарабкалась, но слегка разумом-то тронулась. Штопала неплохо, это у неё не отнять, а в остальном чистая, юродивая да блаженная. В день перед побегом прям очень изменилась, уж так красиво говорить стала, что я диву дался. Но, скорее всего, она просто претворялась дурой, а в день побега решила, что хватит с неё. Я видел, как она сбегала, но хозяйкам не сказал, и видно сгинула несчастная, не повезло бедняжке…