— Теперь ты. И ты будешь работать с левой сторой. Режь смело, тебе нужно найти, а не создать форму, потому что форма уже там.

Рука Ренато сжала рукоять. Дуб был твёрдым, сопротивляющимся и первый удар получился робким, оставившим лишь царапину.

— Глубже, — командным тоном произнесла Амая. — Она не почувствует тебя если ты будешь скользить по поверхности.

Ренато вонзил лезвие снова, на этот раз резче. Раздался короткий хруст, и от заготовки откололась щепка, обнажив грубые, живые волокна… Он вёл резец, и древесина поддавалась уже иначе, с сопротивлением, оставляя на поверхности сколы и рытвины. Ренато действительно не создавал форму, он находил её под слоями собственного страха. Амая лишь изредка направляла его руку, но в основном молча наблюдала. Прошло больше часа, свет в мастерской изменился, и вот из тёмного дерева проступили две разные половины: одна — отполированная до бархатистости, другая — намеренно оставленная шершавой, с историей каждого касания резца.

— Теперь главное! — заявила Амая, и взяв тонкое сверло она наметила точку точно на линии раздела. — Здесь будет глаз, и он будет один, на границе, чтобы ты научился смотреть на мир одновременно через призму совершенства и через призму свободы, — она проделала сквозное отверстие и обработала его изнутри, пока края не стали гладкими.

После многочасового труда маска была готова. Ренато поднёс её к лицу, и через единственную прорезь мир виделся ему странно удвоенным: чётким и размытым одновременно, идеальным и настоящим.

— Это не ответ, — похлопав его по плечу, сказала Амая. — Это дверь, а решишься ли ты в неё войти — зависит только от тебя.

Марта, всё это время, затаив дыхание, наблюдала за процессом. Она видела, как менялось лицо Ренато, хотя он мог и не понимать всего, что говорила Амая, но у него исчезала привычная маска сосредоточенности, появлялось что-то детское и уязвимое. И она понимала, что впервые видит его настоящего: не художника, не любовника, а человека, который так же, как и она, боится и ищет. Потом пришёл её черёд. Клён был мягче, податливее, Амая положила ладонь Марты на дерево, и накрыла её своей.

— Он запомнит тепло твоих пальцев, — сказала она. — Он будет сопротивляться лжи, позволь ему вести тебя.

Пальцы Марты дрожали, когда она взяла стамеску. Она боялась испортить, сделать некрасиво, но Амая снова положила свою руку поверх её руки.

— Забудь про красоту и ищи правду, даже самую неудобную. Поняла? — Марта кивнула и начала резать. Она резала не дерево, она резала паутину условностей, удобные роли жены-талисмана, образцовой любовницы. Она резала до тех пор, пока из-под её пальцев не начала проступать не столько форма, сколько чувство и оно было сильное, горькое и бесконечно свободное. Это было её собственное отражение, которое она так долго хоронила под слоями чужих ожиданий.