— Хорошо, — выдохнула Амая, и в её голосе прозвучало понимание. — Теперь вы оба видите материал. Глина — это твоя подавленная ярость, — она кивнула в сторону Ренато. — Ярость художника, который видит бездну между идеалом в своей голове и тем, что способны создать его руки. Ярость от того, что твой дар становится не мостом к миру, а стеной, которая отгораживает тебя от настоящей жизни. А воск, — она взглянула на Марту. — Это твоя непрожитая боль. Боль от одиночества в центре всеобщего внимания, когда тебя ценят не за тебя, а за удачу, что ты приносишь. Оставьте это здесь, вместе со страхом, что кто-то увидит вас именно такими — яростными и одинокими, — Амая встала и потушила лампу. Комната погрузилась в абсолютную, густую тьму. — Завтра мы будем работать с деревом, а сегодня… Идите, и по дороге домой прикоснитесь друг к другу рукой или плечом, чтобы напомнить, что под всеми этими слоями вы просто люди из плоти, которые боятся быть непонятыми.

Марта с Ренато вышли из дома, ослеплённые солнечным светом, их руки случайно соприкоснулись, и в этом прикосновении была та обнажённая правда, которую они только что оставили в воске и глине на грубом холсте в тёмной комнате.

…На следующее утро они молча ехали к дому Амаи. Эта тишина была уже иной, насыщенной, как воздух после грозы. Они не обсуждали вчерашнее, но оно витало между ними, изменив саму ткань их совместного присутствия.

Амая снова ждала их у двери, в руках она держала большую сумку, сплетённую из кокона бабочки Attacus atlas.

— Это «Exuviae Animum», — произнесла она приподняв слегка сумку, и латинские слова повисли в воздухе, будто знакомое заклинание. — «Сброшенные одежды душ», — перевела Амая и провела ладонью по переливающейся поверхности. — Дерево — всего лишь материал, когда резец входит в него, он снимает слой за слоем: страх, гордыню, притворство… Всё это просто одежды. Их нужно сбросить, как сбрасывает кожу змея, не потому, что старая кожа плоха, а потому что она стала тесной, она мешает расти, — Амая посмотрела попеременно на Марту и Ренато, и её взгляд стал пронзительным. — Старая кожа не грех, она — свидетельство пройденного пути, но цепляться за неё — значит отказаться от будущего. Эту стружку, эти «одёжки», эту «кожу»… я и собираю, как знак того, что рост начался. Они слишком ценны, в них вся боль и вся ложь, от которых вы исцеляетесь… Пойдёмте, — Амая повернулась и вошла в дом, за ней Марта и Ренато следом. В мастерской пахло свежим деревом. На столе лежали два бруска: тёмный дуб и светлый клён. — Сегодня, — сказала Амая, бережно положив сумку рядом. — Мы не будем резать от боли, мы будем резать к сути. Ваши ярость и боль — это те самые одежды, которые мешают душе дышать, и вы сами снимите их. — Твоя маска будет из дуба, — Амая подошла к Ренато. — Дуб очень твёрдый, как твоя убеждённость в своём даре, но мы вырежем из него не лицо, нет. Мы расколем кокон, чтобы показать сам момент превращения, ту уязвимость, боль и надежду, что скрыты между старой кожей и новыми крыльями, — она провела рукой по поверхности дерева, как бы ощущая скрытую в нём форму. — Чтобы тот, кто на это посмотрит, увидел сам процесс. Ту красоту, что существует вне категорий обладания, в вечном движении между тем, кем ты был, и тем, кем боишься стать.