Наутро Месяцев сказал Анастасии Ивановне: «Слушай, Шурик всю ночь о тебе говорил, ты его сразила…»

На следующий день они с Шелепиным о чем-то разговаривали. Он рассказывал, как снимали Хрущева, и смотрел ей в глаза. Настя считала, что у них начался красивый роман. Ездили на рыбалку, фотографировались. Шелепин сказал как-то: «Зачем нам деньги давать Египту? Мы должны поднять Монголию, она нам ближе и нужнее». Вернувшись в Москву, он написал положительный отчёт о поездке и добился для монголов новых кредитов. Потом говорил Анастасии: «Знаешь, сколько ты стоила России?!»

Их роман проходил на людях, они ни разу не были наедине. Продолжения «Железный Шурик» боялся. «Нас застукают…» — говорил. «У вас же друг Семичастный…» — «Нет, — вздохнул Шурик, — я ему не доверяю».

Сейчас всё изменилось. Не в смысле флирта — он стал только опасней. В смысле того, что нужна была Анастасия Ивановна Цеденбал-Филатова для продавливания очень непростого решения. Нужно было подвигнуть Монголию напасть на Китай. И Шелепин позвонил тайной возлюбленной.

Событие третье

Идёт торговое судно. Рядом всплывает подводная лодка. Из открывшегося люка появляется пьяный подводник и кричит:

— Эй кэп, где здесь Дарданеллы?

— Зюйд-зюйд-вест держи.

— Что ты мне зюзюкаешь, ты пальцем покажи.

— Лия, как начинается-то? — дети спали, Пётр себя хреново чувствовал.

— Что начинается? — тоже как спросонья голос.

— Ну, кислородное голодание. Как там называется. Гипоксия? Асфиксия?

— Началось уже. Симптомы простые: головокружения, головные боли, сонливость, вялость, слабость, повышенная раздражительность и плаксивость, тошнота, тремор рук и ног.

— Тремор?

— Это — непроизвольные, быстрые, ритмичные колебательные движения частей тела, — как наизусть.

— Меня вроде пока не трясёт. Ну, чего ждать — пойду, выпущу кислород из баллонов.

Пётр спустился вниз. Так вот и никакой разницы — воздух и воздух. Голова, и правда, уже сутки болела — и за анальгином не пошлёшь. Пять суток утром будет. Какого чёрта их до сих пор не откопали? За пять дней могли бы тут кольскую скважину на десять километров пробурить. Дверь еле открыл. С домом, вернее с подвалом, что-то происходит. Масса грязи и камней, что принёс сель, скорее всего, давит на перекрытие подвала, и плиты проседают — вот дверь и заклинило. Могут ведь и не выдержать! Тогда похоронят не заживо, а расплющенными.

Вентиль одного баллона подался легко. Зашипел, выходя, кислород — даже не зашипел, засвистел. Пётр чуть прикрутил, а то замёрзнет. Второй не поддавался. Хотел уже поползать, молоток какой поискать — что-то ведь падало со стеллажей, когда их двигали. Решил последний раз попробовать — получилось. Теперь в две ноздри шипели. Запаха свежести не почувствовал — не «Тайд». Дальше испытывать судьбу не стал — не хватало отравиться углекислым газом, скопившимся внизу. Лёг опять на краю сдвинутых стеллажей. Детей в центр поместили, чтобы не грохнулись с такой высоты во сне.