Особенно сильно горевали приближенные нашего незабвенного родителя, прекрасно понимавшие, что их время кончилось, и новое царствование непременно поднимет к сиятельным вершинам новых людей, оставив стариков доживать свои дни в воспоминаниях о давно забытых победах.

Зато ближе к окраинам светлый праздник брал свое. Были и балаганы вместе со снежными городками. И скачки на тройках с рождественскими колядками, а также все прочие увеселения, какие всей душой любит наш народ. Что же касается отношения к почившему императору… странное дело, но при жизни его не то, чтобы не любили, но боялись и при этом, пожалуй, что, уважали.

Когда же он умер, некоторые облегченно вздохнули, другие обрадовались, но большинство все же искренне оплакивало. И лучше всех причину этой запоздалой любви выразил один нищий, постоянно стоявший у Исаакиевского собора, ответивший на провокационный вопрос какого-то картавого студента о причинах его горя — «Боюсь, барин, как бы хуже ни стало!»

Впрочем, у вашего покорного слуги не было времени ни для скорби, ни для радости. В сутках всего двадцать четыре часа, а дел навалилось столько, что иной раз хотелось бросить все и бежать без оглядки на окружавшую меня действительность.

Что хуже всего, большая часть усилий тратилась на то, чтобы преодолеть инерцию этой самой действительности. Что простой народ, что купцы и дворяне живут сейчас крайне неспешно. Люди не привыкли торопиться и даже чай пьют не иначе, как из ведерного самовара. Молятся истово, радуются и печалятся искренне, и также без удержу гуляют. Причем, это сейчас речь про деловой и чопорный Петербург, а уж что творится в патриархальной Москве, не говоря уж о провинции…

Для меня же этот неспешный уклад и всеобщая невозмутимость, как кость в горле. Сформировавшись как личность в куда более динамичную эпоху, я спешу сам и не даю ни минуты покоя окружающим, то и дело подгоняя их, чтобы быстрее шевелились.

К счастью, вокруг меня медленно, но верно формируется ядро из людей нового склада. Офицеров, инженеров и толковых управленцев, вроде того же Путилова. Хотя нет, Николай Иванович такой один, но, глядя на него, невольно подтягиваются и остальные. Проявляют разумную инициативу, душой болеют за дело, а если случаются ошибки, стараются их исправить, а не скрыть, как это делали их предшественники. Таким людям уже можно доверять, не изнуряя мелочной опекой, а самому сосредоточиться на более важных вещах.

В первую очередь, это конечно Морское ведомство. Если раньше я, несмотря на всю свою самостоятельность, был постоянно вынужден оглядываться на отца, окружавших его советников и обладающих большим авторитетом заслуженных адмиралов, то теперь все. Ретрограды и рутинеры, включая практически всех директоров департаментов, дружно отправились в отставку, на их место пришли новые люди, открытые свежим веяниям и готовые трудиться не покладая рук. Ну, во всяком случае, мне так кажется.