— Собирай гвардию. Всех. И пускай приведут мне этого Морозова. Живым. — он сжал кулак, из-под ногтей выступила кровь. — Я хочу лично посмотреть, как гаснет его род. Навсегда.

* * *

Приём подходил к концу, и я уже начал подумывать о побеге — от вина, от шепотов за спиной и от однотипных улыбок, натянутых, как старая простыня на сквозняке. Лиза весь вечер пыталась выдать свою заинтересованность за безразличие, но я видел, как её взгляд постоянно метался к Плюму. А вот этот ушастый предатель вёл себя, как настоящий артист — порхал мимо, садился рядом на пару секунд, чтобы дать надежду, и тут же срывался в сторону, как пушистый комок дерзости.

Её попытки погладить его завершались каждый раз одинаково — промахом. А Плюм только рад был поиграть. Он не забыл, как она в прошлый раз попыталась «завладеть» им, словно игрушкой. У Плюма на такие вещи память лучше, чем у большинства банкиров. И злопамятность в придачу. Засранец ещё тот, но мой.

Когда я наконец вышел на улицу, Лиза, конечно, увязалась следом. И, надо отдать должное, выглядела в этот момент не как светская львица, а скорее, как девушка, которой действительно не хотелось прощаться. Мы перекинулись парой тёплых слов, я взял её за руку — не наигранно, без маски, — и сказал, что вечер был… неплох.

Она улыбнулась. Чуть грустно. Плюм в этот момент спрыгнул мне на плечо и показательно фыркнул в её сторону. Я усмехнулся — вот кто у нас тут ревнует.

Сев в такси, я опустил стекло, бросил Лизе напоследок короткое:

— Не скучай слишком сильно.

Плюм тихо хихикнул. Машина тронулась, мягко покатилась по гравию вымощенной аллеи, оставляя позади свет фонарей, роскошь поместья и один взгляд, что задержался на мне чуть дольше, чем позволяли правила приличия.

* * *

Смотря вслед удаляющемуся автомобилю, Лиза Ефремова чувствовала, как внутри её словно расправились крылья и одновременно… сжался тугой узел. Что-то неуловимое, горячее и щекочущее клубилось в животе, будто там поселился целый рой трепещущих мотыльков. Она раздражённо выдохнула. Ну конечно. Самоуверенный, нахальный, с этими ледяными глазами и вечной ухмылкой, с которой хочется то ли ударить, то ли… поцеловать.

Она скрестила руки на груди, будто пытаясь этим жестом унять дрожь в пальцах — нет, не от холода. Она себе не признавалась, но где-то в глубине понимала: Лев Морозов выбил из-под неё почву. Он был слишком другим. Слишком живым. Как будто во дворце, полном скуки и благородной сдержанности, вдруг включили ток.

— Придурок, — пробормотала она с нежностью, которую тут же попыталась вычеркнуть из интонации.