– Пока, – сказал я. – Зайду завтра.
По дуге миновав Михаила, я вышел в прихожую.
Всё странно. Всё так странно.
– Денис…
Михаил быстро и бесшумно догнал меня. Фотография по-прежнему была у него в руке, он протянул её мне – будто мне нужно было на неё смотреть, чтобы что-то вспомнить.
– Денис, это твоя жена?
Я кивнул.
– Она… она не красила волосы в рыжий цвет?
– С какой стати?
Михаил на миг прикрыл глаза. Потом тихо сказал:
– Я возвысился не за счёт матери Найда, Денис. Та женщина… она была рыжеволосой.
Меня будто обухом по голове ударили.
– Я не убивал твою жену, – сказал Михаил.
– Ты уверен? – спросил я. – Ты точно уверен?
Он повторил:
– Я не убивал твою жену. Я её не видел, во всяком случае, когда обрёл разум. С мальчиком… была другая женщина.
– А где Ольга? – глупо спросил я.
– Не знаю. Я монстр, мы все монстры. Но я не убивал твою жену.
Я постоял, пока в голове укладывалось услышанное.
Потом кивнул:
– Завтра в участке. Не проспи, мертвяк.
И пошёл к дороге – ловить такси.
Философы и гуманисты говорят нам, что каждая человеческая жизнь – равноценна. Что для мироздания одинаково важен и одинаково ничтожен каждый. И Бетховен, и Пастер, и Королёв не более и не менее ценны, чем китайский крестьянин, что проводит всю жизнь на рисовом поле, шотландский безработный, каждый день надувающийся «Гиннесом» в пабе, и латиноамериканский наркоторговец, продающий на улицах Нью-Йорка белую смерть.
И мы даже склонны с этим соглашаться, в душе морщась, но кивая и бормоча про то, что каждый человек – целая Вселенная, и каждая жизнь – бесценна, а каждая смерть – непоправима.
Ровно до тех пор, пока на чашах весов оказываются не абстрактные Авиценна и египетский каменотёс, а два совершенно обычных, незнаменитых человека, но один из которых – твой близкий, родной и любимый.
Вот в этот момент весь гуманизм и вся софистика спадают с нас будто шелуха.
Потому что смерть своего ты простить не можешь, а смерть чужого – запросто. Ну хорошо, не запросто. С некоторым усилием и лёгким дискомфортом.
Так уж устроена жизнь.
Наверное, это несправедливо.
Но в этой жизни даже Бог никому не обещал справедливости.
Глава девятая Ученики и вирусы
Я проснулся под утро, ещё не было и шести. Вчера я вернулся поздно, а лёг вообще за полночь. Но сна уже не осталось ни в одном глазу.
Такое состояние я знал. Если сейчас сделать усилие, то можно и уснуть. Тогда едва проснёшься от будильника и будешь глотать кофе, чтобы мозги нормально заработали. Можно, наоборот, встать, будешь чувствовать себя бодрым и отдохнувшим, но после обеда потянет в сон.