В центре этого хаоса, за столом, уставленным остатками еды, сидела шумная, веселая компания. Полный, обаятельный мужчина с подвижным, мгновенно располагающим к себе лицом, в расстегнутой на груди рубашке, что-то громко и смешно рассказывал, и все вокруг хохотали.

— Прошу прощения, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно строже. — Нельзя ли немного потише? У меня за стенкой жена отдыхает, ей нужен покой.

Компания на мгновение смолкла. Рассказчик обернулся, и его лицо расплылось в широкой, обезоруживающей улыбке.

— Виноваты, товарищ! Увлеклись! — пророкотал он каким-то особенно обаятельным, с хрипотцой, голосом. — Празднуем! Последний съемочный день в Гагре! Картину закончили!

Он встал и шагнул мне навстречу.

— Утесов. Леонид. А вы, простите? — произнес он, явно ожидая какой-то бурной реакции. Но увы, я не был поклонником шлягера «У самовара я и моя Маша».

— Брежнев, — представился я.

А вот мое имя произвело эффект. Улыбка на лице Утесова из разухабистой перетекла в уважительную. Шумная компания за столом притихла, с любопытством разглядывая незваного гостя.

— Леонид Ильич? — переспросил он. — Наслышаны, наслышаны. По нам может так и не скажешь, но газеты читаем! Очень приятно. Григорий Васильевич, — он кивнул в сторону худощавого, интеллигентного мужчины в очках, — режиссер наш, Александров. А это… — он широким жестом обвел стол. — Наша банда. «Веселые ребята».

— Очень приятно, — повторил я, взгляд мой, скользнув по глумливым полупьяным физиономиям «бандитов», невольно остановился на одной из женщин, сидевших за столом.

Несмотря на не самый юный — пожалуй, ей было около 30 лет — возраст, она была поразительно, неправдоподобно красива, какой-то нездешней, северной, отточенной красотой. Платиновые, уложенные в холодную волну волосы, тонкие, почти аристократические черты лица, стройная, как у балерины, фигура. Но поражали даже не черты лица, а ее глаза. Огромные, серо-голубые, умные и чуть насмешливые. Смотрела она на меня без кокетства, однако — с прямым, оценивающим интересом. Я не знал, кто это, но мгновенно почувствовал в ней не просто красивую актрису, а сильную, волевую личность.

— Ну что ж вы стоите на пороге, Леонид Ильич! — снова затараторил Утесов. — Присаживайтесь! Выпейте с нами за успех советского кино!

— Благодарю, но, к сожалению, не могу, — я вежливо отказался. — Супруга ждет. Я действительно лишь хотел попросить вас быть немного потише. Она… в положении, так что — сами понимаете!

— О! — в голосе Утесова прозвучало искреннее сочувствие. — Ну это меняет дело! Конечно-конечно, дорогой товарищ! Ребята, тише! — зычно скомандовал он. — У товарища жена отдыхает!