На счёт уходит минут пятнадцать. Возвращаемся в камеры. Хэнк сразу же скидывает форменную рубашку и говорит коротко: «Размялись».

Тренируемся прямо в проходе между нарами и столом — три шага в одну сторону, три в другую. Места хватает, если двигаться по диагонали и не делать высоких махов. Хэнк начинает с растяжки — садится в продольный шпагат на бетонном полу, как балерина у станка. Я же заслужив несколько комплиментов моей форме, начинаю со «складок», «бабочек» и прочих садистских упражнений.

Хэнк ставит мне базу. Он, как выясняется на третьей тренировке, учился на Окинаве у мастера по имени Тёдзюн — это, объясняет он, школа Годзю-рю, «жёсткая-мягкая». Жёсткие глубокие стойки, низкий центр тяжести, короткие резкие удары на близкой дистанции, много дыхательных упражнений с напряжением живота, специфический клич — «ки-ай!» — на каждый сильный удар. Не та красивая летающая каратэшка из будущих фильмов с Чаком Норрисом, а приземистая, плотная, рабочая. «Годзю-рю — для драки в проулке, — говорит Хэнк. — Шотокан — для зала и для зрителей. Мы с тобой делаем Годзю.»

Мне это подходит — короткая внезапная схватка с нападавшим на средней дистанции, разорвать, достать револьвер. И дальше по пословице — Бог создал людей разными, полковник Кольт их уровнял.

Хэнк ставит мне три стойки — санчин (носки внутрь, бёдра подобраны, дышать через диафрагму), дзенкуцу (длинная передняя), кокуцу (отклонённая задняя) — и три удара: сэйкэн (прямой кулак), уракэн (перевёртыш) и тот же самый маэ-гери прямой ногой, что он мне показывал в первый вечер. На каждое движение — выдох, на каждый выдох — короткий резкий звук, чтобы пресс автоматически каменел. Плюс связки этих ударов.

К семи нас выводят на завтрак и это отдельное унижение. Помещение столовой огромное, с гулкими сводами, длинные алюминиевые столы, скамьи привинчены к полу. Гремят тарелки, гремят ложки, дежурный монотонно орёт «не разговаривать в очереди, не разговаривать в очереди, не разговаривать в очереди». Кормят так, что лучше об этом не думать. Овсянка на воде — серый клейкий комок, слегка солёный, с одним кусочком масла размером с напёрсток, который тает раньше, чем доходит до стола. Кофе с цикорием — мутная коричневая вода без запаха. Кусок белого хлеба — толщиной в палец, чёрствый с краю. На обед — фасоль с подозрительной сосиской либо тушёное мясо «mystery meat», происхождение которого, кажется, неизвестно и поварам тоже. На ужин — снова фасоль, либо макароны с томатным соусом, либо тот же супчик, что вчера, только разведённый водой. Раз в неделю, по пятницам, — рыба. От рыбы лучше держаться подальше: если её привезли в понедельник, к пятнице она доехала.