Рахим сидел у перевёрнутого стола, лицом к стене. Один Волк держал его под стволом, второй затягивал ему руки ремнём. Рахим молчал и смотрел в пол. Даже связанный, он выглядел опасно. Такой человек не сдавался, просто ждал другой минуты.

Костя стоял у кухни — он пнул нож под стойку и присел возле татарина, который пытался уйти через служебный выход. Татарин был живой, злой и напуганный. Лицо разбито, губа распухла, дыхание хриплое.

— Живых проверить, — распорядился Семён.

Один из его людей перевернул татарина у сцены носком ботинка. Тот застонал и попытался сунуть руку под себя. Его сразу ударили по запястью, и из ладони выпал маленький нож с чёрной рукоятью.

Шмель стоял у стены и морщился. Куртка у него сбоку разошлась, ткань порезало или прожгло, но крови было мало. Он попытался достать сигареты, увидел, что пачка размялась, и посмотрел на неё с разочарованием.

— Живой? — спросил я.

— Разочарован? — буркнул он и сунул пачку обратно. Глаза у него всё ещё бегали по залу.

Виктор Павлович попытался подойти к Семёну, но один из Волков удержал его за локоть.

— Руки убрал, — сказал Виктор.

— Стоять, — коротко ответил тот.

Я подошёл к одному из братков из числа татар. Костя уже держал его за волосы и приподнимал окровавленное лицо.

— Как зовут? — спросил Костя.

Татарин плюнул ему под ноги.

Костя посмотрел на плевок, вскинул бровь и вернул взгляд на братка.

— Пошёл ты, — процедил тот.

Костя ударил его ладонью по уху. Удар был короткий, но татарина сразу перекосило, и дышать он стал чаще.

— Где Бдительный?

Татарин усмехнулся разбитым ртом.

— Не знаю.

У кухни кто-то застонал. Один из Волков крикнул:

— Костя! Этот кровью захлёбывается!

Костя зло посмотрел туда, потом снова на татарина.

— Сейчас вернусь, — сказал он. — И лучше тебе за это время стать умнее.

Он отпустил волосы татарина и поднялся. Семён коротко повёл глазами в сторону кухни. Костя понял без слов и пошёл туда, перешагивая через битые тарелки, лук и чью-то кепку. Ресторан вокруг снова зашевелился: Волки стаскивали раненых к стенам, собирали оружие, закрывали вход, кто-то тащил мёртвого от окна за ноги, оставляя тёмный след по полу.

Татарин остался возле меня. На него сейчас почти никто не смотрел. У каждого в зале была своя работа.

Я присел рядом. Осколки стекла хрустнули под подошвой. Татарин перевёл на меня глаза и на секунду задержал взгляд. Вот тут он себя и выдал. Ему было страшнее видеть меня, чем Костю. Костя для него был обычной взрослой болью. Я был странной ошибкой в раскладе, из-за которой всё поехало криво.

— Знаешь, — едва слышно сказал я.