В отличие от Евстигнея у Огняна было лицо — не очень реалистичное, мультяшное такое, со слишком большими глазами, узким носом и острыми скулами — в прямом смысле этого слова острыми, прямо-таки гранёными. И вот теперь на этом лице красовалась нарисованная чёрная полумаска в окружении всё тех же облаков, а по чёрному лаку, как Млечный путь, раскинулись стразы. На лысую голову робота эти неленивые люди налепили чёрные перья, сформировав из них что-то вроде модной причёски а-ля сова.
— Мать моя едрёна вошь, — выдала я, рассматривая это чудо — реально в перьях!
— Вам нравится? Мы ещё не решили, что делать с нижней частью торса, есть несколько вариантов, поэтому там пока просто фон нанесён…
Я глянула на указанную нижнюю часть — спереди там и правда был только чёрный лак, а вот сзади на панелях, имитировавших ягодичные мышцы, цвели стилизованные хризантемы. Кстати, давно ли моё новое тело научилось икать?
Огнян наконец зашевелился — повернулся ко мне, и его разукрашенное лицо неуловимо изменилось.
Огнян:Ася!!! Забери меня отсюда!!!
— Иди сюда, мой бедненький! — не выдержала я, распахивая объятья.
Огнян подъехал ко мне на роликах в ступнях и неуклюже попытался меня обнять.
— Стойте! Закрепитель краски! Он же смажется! — завопил Худородов и метнулся к столику, на котором стояли художественные средства. Огнян замер, и переговорка наполнилась распылённым лаком, от которого у меня защипало в носу.
— Полчаса ничего не касаться, — велел Худородов.
Я поморщилась. Вот не могли они его раньше полить? Запах ещё такой приторный, сладкий, с какими-то нотками клубничной жвачки, что ли…
Пришлось вывести бедолагу на лоджию проветриться, благо по соседству с дизайнерами как раз были открытые. Наверное, именно на такой случай.
— Как ты это пережил? — спросила я, когда с Огняна чуток сдуло химический запах.
— Плохо, Ася, очень плохо. Меня перекрашивали пятьдесят два раза.
— Сколько⁈ Это что же, по полтора-два раза в день⁈
— До четырёх раз в день, — сказал Огнян, и в его электронном голосе мне почудилась дрожь. — Иногда спереди один своё рисовал, а сзади другой — своё. А ещё бывало велели вставать на руки или на четвереньки на столе, по-всякому растопыриваться… Спорили до драки, а потом вместе плакали в обнимку, а мне приходилось это слушать! Парики надевали, Ася! С локонами!!! А на прошлой неделе Худородов принёс перья и сказал, что моя лысая голова — это «незаполненная творческая пустота». Ася, я чувствую себя… поруганным!
— Ты ж мой зайчик! — я сама чуть не всплакнула, будь неладны эти гормоны. — но всё уже, всё! Если б я знала, что над тобой будут так издеваться, никогда бы тебя не отдала им! Сейчас пойдём тебя отмоем.