В какой именно миг Катрин перетекла ко мне на колени, я при всём желании бы не вспомнил. Только мы одновременно тянулись за бутылкой, чтобы выяснить, отчего южное вино так кислит, а в следующее мгновение наши пальцы сплелись. Она текуче поднялась, оседлала меня, её пальцы легли мне на грудь, и теплое дыхание защекотало шею. От неё пахло вином, дорогими духами и чем-то ещё, против чего разум бессилен, а тело, доставшееся мне в наследство, имело на сей счет собственное твердое мнение и совещаться со мной не желало.

Цинизм цинизмом, расчет расчетом, но я тоже всего лишь человек, к тому же запертый в плоти молодого парня со всем причитающимся ему буйством крови. Я поднялся, подхватив её на руки, и понёс в спальню.

* * *

Проснулся я с первыми лучами, когда комнату только тронуло ярким предрассветным заревом.

Катрин спала, разметав по подушке золотые волосы, и во сне её лицо растеряло всю свою серьезность, сделалось почти беззащитным. Обнаженное тело прикрывала легкая простыня, сползшая к ногам, обнажая гибкую спину.

Очень гибкую.

Любоваться, впрочем, было некогда. Как и предаваться воспоминаниям о бурной ночи.

Я выскользнул из кровати, оделся и тихо притворил за собой дверь. В голове уже выстроился короткий, неприятный, но необходимый план.

Лишние глаза и уши мне не нужны, а значит, надо быстрее избавляться от, хоть и красивого, но лишнего человека.

В столовой уже все завтракали. Эстелла разливала по чашкам молоко, Матео с набитым ртом тыкал вилкой в омлет, Белла листала свои наброски, а Мария проглядывала ежедневник, придерживая локтем чашку. Хавьер пристроился с краю, суровый, как всегда, и ел омлет.

— Слушайте меня внимательно и не перебивайте, — я понизил голос и говорил быстро. — Сейчас я спущусь сюда ещё раз, уже не один. И буду нести всякую чушь. Что бы я ни сболтнул, кивайте и помалкивайте, делайте как скажу. Никаких удивленных лиц и никаких обид. Поняли? Наверху…

Над столом повисла тишина. Матео перестал жевать, Белла приоткрыла рот, и лишь Хавьер коротко кивнул, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Мария тоже ухватила суть, прищурилась и едва заметно улыбнулась.

Договорить я не успел. На лестнице послышались шаги, и в столовую вышла Катрин. От расслабленной женщины с террасы не осталось и следа, вернулась прежняя военная выправка. Её ничуть не смущало то, что стоит она в одной рубашке.

Моей рубашке.

Просвечивающей.

Ласковое утреннее солнце отлично обрисовывало её фигуру, проникая через легкую ткань. Я видел стройные ноги, талию, различал тёмные ареолы грудей.