Некоторое время мы шли молча, хрустя снегом и слушая беседу троицы, идущей за нами.

— Ваше предложение любопытное, но излишне сумбурное. Его необходимо хорошо обдумать и озвучить вовремя. Тянуть тоже нельзя, надо лишь дождаться плохих новостей с востока. Я тоже считаю, что восстание затянется, уж слишком бодрые реляции шлют губернаторы, одновременно требуя больше войск, — наконец произнёс Павел. — Только возвращение даже десяти тысяч раскольников из Польши обойдётся казне в копеечку. А у Камер-коллегии один ответ: денег нет.

— Думаю, в России найдутся люди, готовые помочь. Я уже говорил, что сам готов выделить немалую сумму, как и некоторые вельможи с купцами. Нам бы ещё убедить общество заселять новые земли только свободными людьми. Ведь понятно, что крепостное хозяйство себя изжило. Но это уже несбыточные мечты.

— Отчего же? — наследник неожиданно не согласился со мной. — В Сенате и коллегиях обсуждают различные вопросы, в том числе и по Новороссии. Не все чиновники России мздоимцы, кто-то думает о будущем страны. Они понимают необходимость развивать земледелие. Мне известно несколько персон, с кем можно поделиться этой идеей. Только придётся сделать это осторожно и через какое-то время.

— Мы никуда не торопимся. Важно заложить в умах людей зёрна сомнений, а далее они будут действовать сами.

— Ты прямо змей искуситель, Николя, — хохотнул Павел, явно обретая привычное расположение духа.

Тем сильнее меня удивил его вопрос:

— Скажи, почему убили моего отца?

Я ждал этого разговора, но немного растерялся. Тема действительно скользкая, где нельзя ошибиться. Немного подумав, я решил высказать одну из простейших версий, легко проверяемую. Заодно и Екатерина в ней выступает как одна из участниц, а не лидер переворота. Вдруг разговор действительно дойдёт до императрицы.

— Я отвечу, только буду говорить, как сам понимаю ситуацию. Видите ли, моё мнение заденет правящую фамилию, что является преступлением.

Павел молча махнул рукой, после чего я продолжил:

— С 1725 по 1762 год Россией фактически управляли временщики, больше набивая свой карман, нежели заботясь о государстве. При крутой нравом императрице Анне Иоанновне воровали меньше, но основные решения принимали Бирон, канцлер Головкин и Остерман. После её смерти началась форменная вакханалия. Елизавета Петровна не просто отстранилась от управления страной, она ещё погрузила столичную жизнь в бесконечный праздник. Но самое страшное, что она позволила вельможам воровать безнаказанно. Более того, некоторые из них сначала открыто продавали интересы России, а затем принялись приторговывать жизнями русских солдат.