К полудню я уже успела трижды поругаться с флористами, один раз спасти центральную композицию от катастрофически безвкусных золотых лент и дважды отобрать у Семёна предметы, которыми четырехлетний мужчина не должен размахивать рядом с антикварной мебелью. Моему племяннику вообще казалось, что благотворительный вечер существует исключительно как декорация для его личного чемпионата по разрушению взрослого достоинства. Полчаса назад он вытащил из-под стола микрофонный кабель и радостно объявил, что нашел хвост «черной змеи». До этого пытался спрятаться в гримерке приглашенной телеведущей и сообщить всем присутствующим, что «он теперь призрак и его нельзя трогать». В общем, у ребенка был прекрасный день, а у меня — стойкое желание залезть в сугроб и не выходить до апреля.

Никита, мой официально почти-жених, позвонил около часа дня и уже по первому «привет» я поняла, что разговор снова пойдет по кругу. Он был хорошим. Правда. Умным, перспективным, аккуратным, с ясными планами на жизнь и правильной привычкой писать «доброе утро» без напоминаний. Мама от него была бы в восторге. Дарья одобряла. Даже Захар однажды скупо заметил, что парень «не пустой». Но было в нашей с Никитой истории что-то слишком гладкое. Слишком правильное. Словно кто-то нарисовал схему будущего не по сердцу, а по критериям одобрения. Он говорил о наших летних поездках, о возможной совместной квартире, о том, что мне стоит меньше брать на себя заказов и больше думать о стабильности. Я слушала, отвечала, даже улыбалась, но внутри уже привычно возникало ощущение, будто на меня аккуратно примеряют чью-то красивую, чужую жизнь.

— Ты снова не слушаешь, — заметил Никита после паузы.

— Слушаю, — соврала я, поправляя сползающую со стула папку с макетами.

— Пелагея, у тебя голос, как у человека, который одновременно тушит пожар и пишет список покупок.

— Прекрасно. Значит, я еще отлично держусь.

Он вздохнул с той мягкой укоризной, которая в последнее время начала меня почему-то раздражать. Не потому, что он говорил что-то плохое. Наоборот. Именно потому, что в его заботе все чаще чувствовалась удобная мужская уверенность: меня нужно не понять, а правильно организовать. А я, к несчастью для него, была плохим проектом для организации.

Сбежала я от разговора почти позорно — под предлогом срочной подготовки детской зоны, где Семён должен был провести часть вечера под присмотром няни. Правда состояла в том, что если бы я еще пять минут слушала про то, как нам «пора двигаться к следующему этапу», то сказала бы что-то неприятное. А говорить неприятное в тот день мне очень хотелось и без того. Я сунула телефон в карман, подхватила рулон декорационной пленки и направилась в технический павильон, где должны были собрать финальную инсталляцию для аукционной фотосъемки. Захар предупредил, что среди гостей будет «один гонщик с характером хуже февральской метели», но я пропустила это мимо ушей. В моем личном рейтинге мужчин с невыносимыми характерами уже давно не оставалось свободных мест.