Я слушал ее и, к собственному раздражению, все меньше злился, хотя поводов было достаточно. Потому что, во-первых, она защищала мальчишку искренне. Во-вторых, в ее колкости не было фальши. В-третьих, выглядела она при этом так, что даже в раздражении хотелось смотреть дольше допустимого. Не декоративная кукла, не вылизанная светская красавица, которыми обычно обрастают подобные вечера, а совершенно живая, колючая, с румянцем на скулах и таким выражением лица, будто мир обязан держать дистанцию, если не хочет получить сдачи. Когда ребенок назвал меня злым дядей, я почти усмехнулся. Почти. Но при посторонних не позволил себе даже этого.
— Как его зовут? — спросил я, игнорируя ее последнее замечание про железки.
— А вам зачем? Составить рапорт на особо опасного нарушителя?
— Чтобы понимать, кого я только что едва не уронил вместе со стойкой.
Она помедлила секунду, видимо решая, не слишком ли большая это роскошь — дать мне нормальный ответ.
— Семён.
Мальчишка, прижавшийся к ее плечу, вскинул голову и посмотрел на меня настороженно. Большие янтарно-карие глаза, упрямый рот, недовольная складка между бровями. Забавный. И явно любимый до беспамятства.
— С ним все в порядке? — спросил я уже мягче.
— Будет, как только мы перестанем здесь стоять.
Она развернулась, собираясь уйти, но я поймал себя на абсолютно идиотском желании остановить ее еще хоть на минуту. Просто чтобы узнать, как именно зовут женщину, которая умудрилась за полторы минуты разозлить меня, зацепить и при этом не показаться ни глупой, ни навязчивой.
— А вы? — спросил я.
Она остановилась в проеме и оглянулась через плечо.
— Что — я?
— Тоже без имени?
Ее губы дрогнули в чем-то среднем между усмешкой и предупреждением.
— Пелагея. И, если повезет, мы больше не увидимся.
Сказала и ушла. А я вдруг понял, что день, который должен был быть просто утомительным, внезапно приобрел новое, очень неудобное направление.
Я повторяла себе, что после сцены в павильоне надо успокоиться, забыть, выдохнуть и заняться делом. В конце концов, в моей жизни уже был достаточный набор мужчин с раздутым самомнением, чтобы еще и знаменитого гонщика записывать в личную коллекцию раздражителей. Но организм, видимо, решил, что ему мало обычного стресса. Потому что чем сильнее я пыталась выкинуть Даниила Захарова из головы, тем отчетливее вспоминала его взгляд — тяжелый, темный, слишком внимательный — и то, как странно он изменился, когда вместо техники спросил про Семёна. Это меня особенно злило. Намного проще ненавидеть человека, если он безоговорочно ведет себя как законченный самодовольный мерзавец. А если в нем внезапно обнаруживается хоть какая-то человеческая прослойка, все становится неприятно сложнее.