Никита приехал к началу вечера позже, чем обещал, и поцелуй в щеку при встрече получился каким-то торопливым, почти служебным. Он был в безупречном темно-синем костюме, пах дорогим парфюмом и усталостью человека, который весь день решал чужие отпуска и перелеты. Я честно попыталась порадоваться его появлению. Он взял меня за талию, сказал, что я выгляжу прекрасно, и сразу же начал рассказывать про перспективный контракт с сетью европейских отелей. Я слушала, кивала, но почему-то впервые за долгое время ощущала рядом с ним не тепло, а легкое расхождение по ритму. Словно мы оба старательно играем в одну красивую пару, а музыка внутри у нас разная. Возможно, это было несправедливо. Возможно, я устала. Возможно, виноват был дурацкий день. Но факт оставался фактом: рядом с Никитой я дышала ровно, а вспоминала почему-то совсем другого мужчину.
В зале уже звучала музыка, гости собирались у столиков, благотворительный аукцион обещал выйти громким и красивым, а я все еще надеялась, что больше сегодня с Даниилом не столкнусь. Надежда умерла быстро и без мучений. Стоило нам с Никитой подойти к основной зоне, как я почувствовала этот взгляд почти физически. Подняла глаза — и, конечно, увидела его. Он стоял в нескольких метрах у центральной композиции, разговаривал с Захаром и еще каким-то мужчиной из совета попечителей. Черный смокинг, белая рубашка, спокойная, почти ленивая осанка хищника, который в любой момент может перестать быть ленивым. И взгляд. Прямо на мне. Скользнул по лицу, по волосам, по шее, по линии открытой спины, а потом вернулся к глазам. Без спешки. Без стыда. Без попытки скрыть, что он меня узнал и оценил заново.
Я почти физически ощутила, как по телу прокатывается горячая волна — злости, смущения и чего-то еще, от чего захотелось выпрямиться сильнее и ни в коем случае не отводить глаза первой. Конечно, именно в этот момент Никита что-то сказал мне про шампанское, а я, не расслышав, переспросила. Даниил это заметил. И, клянусь, в уголке его рта мелькнула едва уловимая, совершенно невозможная усмешка.
Вот же скотина.
Если бы мне за каждый раз, когда женщина смотрела на меня с раздражением, давали хотя бы по одному нормальному выходному, я бы давно купил себе маленький остров и жил там без людей. Обычно это раздражение было предсказуемым: либо я не оправдал чьих-то романтических ожиданий, либо не дал повода для самодовольных женских фантазий, либо просто не захотел играть по правилам, которые кто-то решил мне навязать. С Пелагеей все было иначе. Она злилась не потому, что я ее не заинтересовал. Наоборот. И именно это делало происходящее особенно неудобным. У нее был тот редкий тип злости, за которым всегда прячется напряжение. Настоящее. Телесное. Живое. Встретив такой взгляд однажды, забыть его потом невозможно.