Я не гнал скорость, шел по нарастающей, как и предписывал метод. Сперва малая высота тумбы, малый объем, потом постепенно выше и больше. К декабрю перешел на тумбу высотой шестьдесят сантиметров, к январю на восемьдесят, с приземлением и мгновенным выпрыгиванием вперед, в длину, имитируя беговое отталкивание.

Силовую мы делали в зале тяжелой атлетики при стадионе «Локомотив», два раза в неделю, под руководством отдельного человека, штангиста-разрядника, которого Никитин попросил приглядывать за техникой подъема. Не на массу, а на мощность.

Приседания со средним весом, в половину моего предельного, но с взрывным выпрыгиванием из нижней точки. Запрыгивания на высокую тумбу со штангой на плечах.

Выпады с весом. Все на быстроту движения, не на медленный жим до отказа. Мышца училась включаться резко и мощно, то, что нужно для финишного рывка и для отталкивания в каждом шаге.

Воеводин, узнав про силовую подготовку, поначалу хмурился. Подошел ко мне на стадионе после кросса, в своей шубе и ушанке.

— Мне Никитин сказал, тебя в качалку водят. Со штангой приседать.

— Есть такое, Михаил Ефимович.

— Бегуну штанга лишний груз. Забьешь ноги, станут как колоды, скорость потеряешь. Я тридцать лет бегунов готовлю, ни один со штангой не приседал.

— Никитин под свой контроль взял, экспериментально. Если не пойдет, вернемся к вашему методу.

— Ну-ну. — Воеводин не поверил, но спорить с Никитиным не стал. — Посмотрим к зиме, какие у тебя ноги будут.

Темповый бег вставили в недельный план отдельной тренировкой, в манеже зимой, когда стадион встал под снег. Не длинный кросс Воеводина и не его короткие резкие интервалы, а средняя дистанция в постоянном высоком темпе на грани закисления.

Я бежал три километра по манежному кругу в темпе, который мог держать на пределе минут пятнадцать-двадцать. После каждого километра останавливался на десять секунд, мерил пульс пальцами на сонной артерии по часам, шесть секунд, умножить на десять.

Держал пульс в районе ста семидесяти, той самой пороговой зоны. Никитин стоял с секундомером, записывал время километра и пульс, который я называл вслух.

Эти остановки поначалу удивляли всех в манеже, бегуны так не делали, бежали как придется. Но Никитин сразу понял их смысл, это ведь измеряемая нагрузка вместо нагрузки на глаз.

Надо не бежать быстро, а бежать на пульсе сто семьдесят, точно, по числу, под контролем. Это тот же контроль, который Никитин любил во всем, он на разборах требовал цифры, а не ощущения. Тренировка по пульсу легла в его систему как родная.

Технику ставили медленнее всего, переучивать вбитый годами шаг тяжелее, чем учить новый. Я работал над постановкой стопы под центр тяжести, не выбросом вперед на пятку.