Вернул мне тетрадь движением головы. Кивнул, мол, забирай.
Я взял тетрадь, закрыл тетрадь и убрал в рюкзак.
— Иди, — сказал Никитин. — Полчаса вышло, нянечка сейчас будет гнать тебя. Не волнуй ее.
Я встал.
— Виктор Семенович.
— Что такое?
— В феврале РСФСР в Горьком. Я поеду.
— Ну конечно. — Никитин кивнул. — С Львом Борисовичем как сопровождающим, я договорюсь через директора. Документы оформит. Ты готов, план в руках. Поедешь и без меня.
— Поеду и выиграю.
Никитин посмотрел на меня.
— Не обещай мне. Обещай тетради. — Он кивнул на тетрадь у меня под мышкой. — Я подпись поставил. Этого хватит. Иди.
Я кивнул и пошел к двери.
У двери обернулся один раз. Никитин уже отвернулся к окну, снова смотрел на серый двор, на голые деревья. Пустой неприколотый правый рукав висел через спинку кровати.
Я вышел.
В коридоре остановился у окна, большого, с широким подоконником, между палатой шесть и окошком нянечки. За стеклом тот же двор, что Никитин видел из палаты.
Голые деревья, заснеженная скамейка, серое январское небо, темнеющее к вечеру. На скамейку под окном намело снегу горкой, нетронутой, без единого следа.
Я постоял у окна минуту, потом пошел по коридору к лестнице, мимо скамей с посетителями и окошка нянечки. В гардеробе сдал казенный халат, забрал пальто и шапку. Вышел на улицу.
На улице Лермонтова уже зажглись фонари. Шел редкий и мелкий снежок.
До общежития на Кирова минут сорок пешком, через центр, мимо Лермонтовского сквера и тира «Динамо». Я поднял воротник, надвинул шапку и пошел дальше.
Глава 18 Один
В первую субботу февраля я приехал в армейский манеж на конкур. Третья суббота без Никитина.
Степан Трофимович встретил меня у денников. В стеганке, в галифе, с недоуздком через плечо. Не стал спрашивать, кого выводить, сам решил.
— Сегодня Орлика.
Он вывел серого в яблоках мерина. Не того деревенского Орлика из Громовки и не того гнедого, что мне выпал в Кузнецке осенью семьдесят второго, это кличка ходовая, у каждого второго конюха свой Орлик.
Этот пензенский манежный, тренировочный мерин лет десяти, серый в темно-серых яблоках по корпусу, с белесой гривой. Я работал на нем осенью, на нескольких тренировках при Никитине, до того как меня закрепили за Зефиркой.
Спокойный, рабочий, без норова, но с одной особенностью, толчок перед барьером брал чуть раньше, чем другие лошади, любил оторваться с запасом по расстоянию.
Я взял повод, подошел ближе и погладил коня. Орлик повел ухом, узнавая меня.
Пока я обтирал ему спину под седловку, Степан Трофимович пошел к конкурному полю. И стал сам расставлять барьеры.