— Сенькин, не считаешь, не подтягиваешься. Заново давай.

И уже мне, не поднимая глаз от тетради, ровным голосом, каким говорят о деле решенном:

— Столовая в семь, в двенадцать и в шесть. Не пропускай ни разу. Тебе сейчас еда нужнее тренировки.

После полудня я зашел в учебную часть. Нина Георгиевна выписала направление в общежитие, не отрываясь от своих бумаг, привычным движением.

Достала из ящика бланк, заполнила перьевой ручкой, макая ее в чернильницу с фиолетовыми разводами, промокнула пресс-папье и пристукнула круглой печатью.

— Комната четырнадцать. Второй этаж, по коридору направо до конца, — сказала она, дуя на оттиск. — Кастелянше отдашь, она белье выдаст. Матрас, одеяло, две простыни, наволочка, полотенце. Распишешься в журнале.

Бумажка с печатью легла мне в руку, еще влажная.

Общежитие стояло в соседнем дворе, кирпичная трехэтажная пристройка к учебному корпусу, соединенная с ним крытым переходом. У входа на стене застекленная доска с распорядком дня и списком дежурных по этажам.

На вахте у двери сидела пожилая женщина в вязаной кофте, перед ней журнал и графин. Она глянула в мое направление, провела пальцем по списку, кивнула на лестницу.

Лестница бетонная, со стертыми краями ступеней, перила покрашены в коричневый цвет. На площадке второго этажа стоял бак с водой и алюминиевой кружкой на цепочке, рядом ведро. По коридору тянулась ковровая дорожка, протертая до основы посередине.

Комната четырнадцать оказалась в самом конце. Я постучал и толкнул дверь.

Четыре кровати с панцирными сетками, по две у каждой стены. Четыре тумбочки.

Один платяной шкаф на всех, фанерный, с перекошенной дверцей. Стол под окном, два стула.

Окно выходило на котельную, на красную кирпичную трубу с жидким дымом. Пол крашеный, у двери протерт до дерева.

Трое уже обжились. На спинках кроватей вафельные полотенца, на тумбочках кружки и зубной порошок в жестяных банках.

У крайней тумбочки на полу стояли лыжные ботинки с пристегнутыми креплениями. Над одной кроватью к стене канцелярской кнопкой пришпилена вырезка из «Советского спорта», уже пожелтевшая по краям.

На этой кровати, подложив под спину подушку, сидел парень с учебником на коленях. Я узнал его сразу. Сенькин Валера, третий с субботних соревнований. Тот самый, что и сегодня утром подтягивался в зале и схлопотал от Крюкова.

— Привет, — сказал он, оторвавшись от учебника.

— Привет.

— Ты Громов?

— Да.

Он посмотрел на меня чуть дольше, прикидывая что-то про себя.

— Видел тебя в субботу. — Он помолчал. — Хорошо плыл.

И опять уткнулся в учебник. На обложке значилось «Допуски и технические измерения». Разговор на этом кончился.