– Нашли что-нибудь интересное? – спрашиваю отстранённо. Князев тычет пальцем, я заглядываю в документ. – Запрещённых веществ не обнаружено… Какое разочарование, вы посмотрите.
– Главное, чтоб сами не доложили, – многозначительно произносит капитан.
– Хорошего отпуска, Олег Андреевич, – хмыкает Кощеев, отбирая у него листок. – До восемнадцатого числа включительно. Я попрошу ваше начальство, чтоб вам не мешали отдыхать, а то так ведь и до профессионального выгорания недалеко.
С этими словами он разворачивается и скрывается за дверью. Я зажмуриваюсь и тру переносицу – на пальцах остаются следы тонального крема, а при попытке найти в сумке салфетки злосчастный ноготь снова за что-то цепляется и едва не ломается. Да что ж такое, стараешься, наводишь красоту, а теперь всё Особому отделу под хвост, и даже фоток нормальных не будет!
Шмыгаю носом, швыряю скомканную салфетку в урну у крыльца, промахиваюсь.
– Поехали, – говорю мрачно. – Домой. Посмотрю на этот их беспорядок.
Князев качает головой.
– Уверена? Может, к родителям?
Я горько усмехаюсь, с усилием моргаю, снова шмыгаю.
– Родители отмечают свадьбу. Мою. Без меня. Поехали уже, пока меня истерикой не накрыло, надо ещё вещи для Сашки собрать.
Князев бормочет, что только этого ему и не хватало, но не спорит. Даже когда я добываю со дна сумки маленькие изогнутые ножницы, он только вздыхает, а потом молчит всю дорогу.
Небезопасно спорить с женщиной, обрезающей под корень дизайнерский свадебный маникюр.
Глава 7 О двойниках, волках и лесниках
Кощеев не соврал, обыск провели аккуратно, никаких вам вывернутых наизнанку шкафов, разбросанной одежды и перевёрнутой мебели. Только в прихожей переставили табуретку в другой угол, а в ванной все флаконы с полочки перекочевали на стиральную машину, и коврик не на полу лежит, а стоит в углу, свёрнутый в рулон, а в кухне на плите шаткая пирамида из сковородки и трёх кастрюль – впрочем, это может быть и не Особый отдел, суженый мой вечно ленится ставить посуду на место, – а в комнате…
Я прикусываю палец и с усилием моргаю, но эмоциональный груз прошедшего дня оказывается сильнее. В углу грустит горка подвядших лепестков, абы как сметённых с ковра, новое постельное бельё лежит на разобранном диване кривоватой стопкой, на подоконнике торчит букет роз, а рядом два хрустальных фужера и вазочка, полная белых и красных свечек-таблеток. Я живо представляю, как Сашка всё утро возился, чтоб устроить романтический сюрприз, – и больше не могу сдерживаться.
Комок в горле мешает дышать, внутри давит так, что меня складывает пополам. Падаю на край дивана, сгребаю попавшуюся под руку тряпку, утыкаюсь в неё лицом – и реву, с чувством, даже с подвываниями. Течёт из глаз, течёт из носа, тонкая ткань промокает в момент, и крошечная частичка разума, не поддавшаяся эмоциям, холодно подмечает, что макияж уже можно не беречь, а вот парадную наволочку, белую в розовое сердечко, фиг теперь отстираешь. Но да и леший с ней, с наволочкой, день испорчен куда сильнее, ну какая ж идиотская ситуация, такое ведь только в кино бывает и в книжках, и что теперь делать с этим всем, вот что?!