и я не вижу, что делается в саду. Мы много обдумывали, советовались с юристами и пришли к заключению пока хранить обо всем тайну. Мне самой повредило бы открытие тайны, и моя гостиница стала бы пользоваться дурной славой. Да и правосудие вряд ли выиграло бы от возникновения толков вокруг этого происшествия. Преступники могли бы услышать что-нибудь, и это дало бы им возможность скрыться, а мы хотели застигнуть их врасплох. Вот почему в тиши и темноте ночи погребаем мы тело несчастной женщины без памятника, без надписи. Кто знает, не бьются ли в этот момент сердца обоих преступников, не встают ли перед ними грозные призраки прошлого, не терзают ли их страшные воспоминания или предчувствия кары? Мне приятна эта мысль: все мое существо преисполнено мыслью о мщении, о возмездии. Я не найду покоя, пока не сниму проклятия со своего дома, пока не узнаю, что преступники так или иначе искупили свой грех. Но как знать, живы ли они? Кроме их имени, мы ничего не знаем. Достигнуть цели, при таких затруднениях, кажется невозможным. Но я тем сильнее, почти суеверно верю в Провидение и жду, что оно просветит и умудрит нас, даст нам какие-нибудь предупреждения свыше. Я буду обращать внимание на лица, даже на сны, буду ждать ибо я верю в конечное торжество добра над злом. Высшее правосудие не допустит, чтобы преступная чета безнаказанно наслаждалась плодами удавшегося злодеяния. Доктор Кеньон, человек хотя и набожный, но вместе с тем очень практичный, подсмеивается над моей уверенностью; Тамворт же — никогда. Опыт долгой жизни убедил его, что чутье женщины бывает иногда такой же путеводной звездой, как и разум мужчины. Он считает себя нравственно обязанным разоблачить преступников. Завтра он отправляется в путь. 12 июня 1791 г. Быть может, глупо записывать каждую мимолетную мысль; но эти листки сослужили мне такую огромную службу, что я не могу отказаться от желания поверить им все свои надежды и страхи. С тех пор как, месяц тому назад, Тамворт уехал, я о нем ничего не слыхала. Это меня удручает, а кроме того, и доктор Кеньон находится в отсутствии, и мне не с кем отвести душу. С прислугой я не хочу об этом говорить, а среди приезжих нет никого, кто внушал бы мне такое доверие и уважение, чтобы я могла с ним поделиться своими сокровенными мыслями. Вот почему я обращаюсь к тебе, неизвестный мне читатель этих строк, и повторяю на бумаге то, что сотни раз перебирала мысленно: над этим преступлением реет мрачная, непроницаемая тайна, которую вряд ли придется раскрыть. Что более